Чтение онлайн

«Союз борьбы» и «Искра» не слились в Петербурге и имели на II съезде отдельных представителей. От «Искровской» организации представителем был выбран т. Шотман. Кандидатом от Петербургского комитета единогласно была выдвинута я, но затем вопрос был решен отрицательно: местная организация не могла отпустить меня из-за моих связей и невозможности заменить меня в области техники — адресов, квартир и т. д. Тогда был выбран Гольман («Игорь», «Адель»), но на границе он был арестован и на съезд не попал. А от «Союза борьбы» поехал кто-то другой, кто именно — не помню, кажется, жена Тахтарева.

Была еще организация примиренцев, к которой принадлежала группа врачей за Невской заставой (Лукомский и другие). Во время выборов делегатов на съезд эта организация также предъявила требование на одного представителя. Дело разбиралось в течение 3–4 заседаний комиссии, которая, согласно инструкции Организационной комиссии, должна была установить, имеет ли данная группа или организация право на представительство. Таким правом, насколько помню, пользовалась организация, которая могла доказать, что существует не то 3, не то 6 месяцев, имеет за собой не только комитет, но и действительных членов-рабочих, выпустила такие-то печатные или иным способом размноженные воззвания, прокламации или брошюры, газеты, провела такие-то собрания — пропагандистов, агитаторов, имеет столько-то рабочих кружков и т. д. Комиссия составлялась из представителей двух ближайших комитетов плюс представитель Организационной комиссии. В Питер приехала представителем от Тверского комитета Л. М. Книпович («Дяденька») и от Московского — не помню кто. Сначала на заседания пошел член Петербургского комитета В. П. Краснуха, но так как он не был посвящен во все мелочи организационной жизни как «Искровской» организации, так и «Союза борьбы» и примиренцев, то не мог ответить на ряд вопросов, и комиссия вызвала меня.

Чтобы проверить, нет ли слежки и прийти в комиссию «чистой», решено было, что за мной пойдет свой «шпик» — Р. М. Шапиро [13] , которая в известном месте догонит меня и сообщит, все ли в порядке. Так и сделали. Оказалось, что за мной неотступно идут двое. Пришлось пуститься на хитрости. Так как мне необходимо было с Выборгской стороны попасть на Петербургскую, то я решила пешком перейти Сампсониевский мост и на Большой Дворянской взять первого попавшегося извозчика. Извозчики там редки, и, взяв его, я могу рассчитывать, что мои провожатые останутся с носом. Но удалось устроиться еще лучше. На середине моста меня обогнала Введенская конка, следом за нею послышалась и Михайловская. Не долго думая, я на ходу вскочила на площадку и так исчезла из поля зрения не только полицейских шпиков, но и товарища, следившего за мной. Так я благополучно добралась до комиссии и смогла дать все нужные разъяснения, которые позволили комиссии постановить, что за группой примиренцев не стоит никакой организации и потому они не имеют права на представительство на съезде.

В конце декабря 1903 г. я на несколько дней уехала, передохнуть к своим друзьям Варваре Федоровне Кожевниковой и Николаю Николаевичу Штремер на станцию Молосковицы, Балтийской железной дороги. Вернувшись в Петербург, я узнала, что С. К. Каверина [14] передала из тюрьмы, что, очевидно, на днях меня арестуют, так как одна молодая женщина, которую я недавно привлекла к обслуживанию складов (переноска литературы), была задержана и раскрыла мою кличку. Ясно, что оставаться в Петербурге было бессмысленно, и я в тот же вечер уехала из Питера обратно в Молосковицы. На вокзал меня провожал К. А. Крестников, военный врач, приехавший в отпуск из Минска. Сопровождение военного человека в таких случаях служило некоторым «легальным прикрытием» и избавляло от слежки.

Уехала я в Молосковицы с целью замести следы, а на самом деле я держала путь в Киев, куда меня телеграммой вызывал член ЦК Глеб Максимилианович Кржижановский.

Приехав в Молосковицы в 12 часов ночи, я в 3 часа уже выехала опять на станцию, чтобы по Балтийской железной дороге добраться до Тосно, там с другого вокзала доехать до Гатчины, опять пересесть на Варшавскую железную дорогу и ехать до Вильно, откуда я уже могла направиться прямо в Киев.

Добралась я туда благополучно, нашла Кржижановского, но оставаться в Киеве нельзя было, так как там только что произошли крупные аресты. Кржижановский проинструктировал нас о предстоящей работе, но рекомендовал немедленно уехать на время в какое-либо тихое место. Такая же инструкция была дана и М. М. Эссен («Зверю»), приехавшей в Киев несколько раньше.

Хорошо сказать: уехать! А на какие средства? У Кржижановского денег не было для нас. У нас вдвоем нашлось только несколько рублей. Что же делать? У «Зверя» было золотое обручальное кольцо, у меня — золотая цепочка для часов и какая-то брошка — не то с жемчугом и аметистом, не то какая-то другая. Заложили все в ломбарде, купили билеты и уехали в Минск, где, кроме Крестникова, жил еще партийный товарищ — инженер Михаил Николаевич Кузнецов, адрес которого был у нас.

Доехали до Минска, разыскали Кузнецова и кое-как устроились у него, но именно кое-как, ибо он был человек семейный, имел ребенка и жена его не очень-то дружелюбно относилась к нашему нелегальному приезду. Перебраться к Крестникову нельзя было, так как он еще не вернулся из Петербурга. Перебились пару дней, потом «Зверь» устроилась еще у кого-то из товарищей, а затем уехала за границу, а я, дождавшись возвращения Крестниковых, переехала к ним, где и оставалась вплоть до отъезда своего в Орел на работу.

Провожая меня в Орел, товарищи решили изменить мою внешность: выкрасили мне волосы и брови, налепили мушки на щеки. Занималась этим делом Е. П. Крестникова. Она же снабдила меня и своим паспортом на имя вдовы Елизаветы Павловны Беклемишевой, по которому я и прописалась в Орле, а позднее и в Москве.

В Орле я должна была совместно с членом ЦК Марком Любимовым поставить технику и организовать Северное бюро партии, но связей было мало и дело плохо ладилось. По партийному заданию я ездила в Смоленск к Федору Васильевичу Гусарову, военному врачу, руководившему военной работой. По тем же военным делам ездила я и в Вильно к Ивану Ивановичу Клопову.

На обратном пути из Вильно я опять заезжала в Минск к Крестниковым. В Минске у нас была хорошая организация и своего рода небольшой центр. Когда после революции я бывала там, то часто вспоминала дореволюционный Минск и то полунищенское существование, которое вело здесь еврейское население города. В годы Великой Отечественной войны я вновь невольно возвращалась мыслью к Минску и с ужасом думала о том, что пришлось пережить населению этого города.

В работе Минской организации я, будучи там, непосредственного участия не принимала, но М. Н. Кузнецов, который вел работу среди железнодорожников и местного населения, а также другие местные работники не раз приходили ко мне. Кроме того, я восстановила переписку с Н. К. Крупской и установила постоянную связь Минска с нашим партийным центром.

Первый арест

В апреле 1904 г. по вызову центра я уехала в Москву, где впервые встретилась с Германом Борисовичем Красиным, к которому у меня была явка. Прожила пару дней у него, а потом нашла себе, комнату в Большом Успенском переулке, позади Екатерининской больницы, у Петровских ворот, и принялась за свою обычную секретарскую работу.

В Москве я встретилась с Н. Э. Бауманом (партийная кличка «Грач»), П. А. Красиковым и Ф. В. Ленгником (партийная кличка «Курц»). Все мы входили в Северное бюро ЦК партии. Мы вели активную борьбу против примиренцев, в частности против представителя ЦК Гальперина («Валентин»).

Была у нас явка у одного ветеринарного врача за Бутырской заставой. Впоследствии оказалось, что этот врач был провокатором. Однажды на явке у него я стала расспрашивать Ленгника о Петропавловской крепости и сибирской ссылке. Ленгник отвечал очень односложно, но потом этот наш разговор фигурировал в обвинительном акте.

В июне 1904 г. были арестованы Ленгник, Бауман и Медведева. Я уцелела, потому что к этому времени уже переселилась в Кусково, так как заметила за собой слежку, и изменила свой внешний вид, одежду и прическу. Из предосторожности я ездила не по Нижегородской железной дороге, а по Казанской до станции Перово и оттуда парком возвращалась к себе на дачку. Ездить этим путем я начала после такого случая. Однажды, придя на Курский вокзал, я купила себе билет в отсутствие жандарма, который обычно стоял у кассы. Отойдя от кассы, я встретила жандарма, который спросил меня: «Куда изволите ехать?» Я ответила вопросом: «А зачем это вам?» «Да, так», — ответил жандарм. «Ах, так? Ну так так», — ответила я и отошла. Ясно было, что к жандарму обратился сыщик-филер и спросил, куда я еду. С вокзала, как известно, отходили поезда и по Курской и по Нижегородской железной дороге, и шпику нужно было знать, куда я еду. Я же, чтобы сбить его с толку, ходила между двумя поездами — один на Курск, другой на Иваново, оба пригородные — и вскочила в поезд только после третьего звонка.

Дачу в Кусково я нашла при посредстве инженера Латухина, с женой которого мы вместе учительствовали в Петербурге в воскресной школе. Они оба были членами нашей организации и всячески помогали нам и явками, и адресами, и ночевками. Когда были арестованы Бауман и Ленгник, то полиция явилась и к супругам Латухиным и усиленно расспрашивала обо мне. Очевидно было, что меня проследили, и я решила уехать из Москвы.

Сообщив хозяйке, что меня срочно вызывают в Тамбов к заболевшей тетке, я отправилась в Вешняки, сдав предварительно свой багаж на хранение на Николаевском вокзале. В Вешняках на даче П. Г. Дауге встретилась с П. А. Красиковым («Августом Ивановичем»), который должен был меня ночью проводить до какой-то станции на Нижегородской железной дороге, откуда я намеревалась уехать в Нижний. На явке было решено, что Северное бюро из Москвы переберется в Нижний Новгород и секретарством займется т. П. Кулябко («Мышь»), только что приехавшая из Одессы в Москву, так как в Одессе провалилось Южное бюро ЦК. Я должна была ехать в Одессу на ее место, но она упросила меня приехать на 1–2 дня в Нижний, чтобы там передать ей все свои связи. У меня были там знакомые среди земских деятелей, а у нее никаких связей не было, а работать без них, конечно, невозможно.