Чтение онлайн

А теперь произнесла. Она предала крестную, сбежала от семьи и разрушила все, разбив сердце единственным близким людям. Наверное, что-то с ней не так.

Но что? Почему она повернулась спиной ко всем, кто ее любит? И хуже того, почему совершила этот ужасный, непростительный поступок в отношении Талли?

– Я знаю, ты никогда меня не простишь, – сказала Мара. Теперь, впервые за все время, она сама не могла себя простить.

Я прихожу в себя; темнота настолько непроницаема, что мне начинает казаться, что меня похоронили заживо. А может, я умерла.

Интересно, сколько людей пришли на мои похороны?

– Ради всего святого!

– Кейти? – На этот раз мне кажется, что я издаю звук. Только ее имя, но и этого достаточно.

– Закрой глаза.

– Они закрыты. Темно. Где я? Ты можешь…

– Ш-ш. Расслабься. Мне нужно, чтобы ты слушала.

– Я слушаю. Ты можешь забрать нас отсюда?

– Сосредоточься. Слушай. Ты можешь ее слышать.

На слове «ее» голос Кейти срывается.

– …Прости… Пожалуйста…

– Мара.

Как только я произношу ее имя, появляется свет. Я вижу, что снова лежу в больничной палате. Или я тут была всегда и никуда не уходила? Меня окружают стеклянные стены, сквозь которые видны другие, точно такие же палаты. Внутри стоит кровать, окруженная аппаратурой, подключенной к моему покалеченному телу. Трубки, электроды, гипс. Бинты.

Рядом со мной – той, другой – сидит Мара.

Я не могу сфокусировать взгляд, и лицо моей крестной дочери слегка расплывается. Волосы у нее карамельно-розовые, коротко острижены и смазаны гелем, они ужасно некрасивые и похожи на петушиный гребень; на лице слой косметики. Широкая черная куртка делает ее похожей на ребенка, который нарядился для Хеллоуина.

Она произносит мое имя и старается не заплакать. Я люблю эту девочку, и ее горе больно ранит меня. Ей нужно, чтобы я очнулась. Я знаю. Я открою глаза, улыбнусь ей, скажу, что все в порядке.

Сосредоточившись, я пытаюсь сказать:

– Мара, не плачь.

Но ничего не выходит.

Мое тело лежит на кровати, дышит через трубку; глаза опухшие и закрытые.

– Как мне ей помочь? – спрашиваю я Кейт.

– Ты должна очнуться.

– Я пыталась.

– Талли… Прости меня… За то, что я сделала.

Свет в комнате мигает. Кейт удаляется от меня, огибает кровать и встает рядом с дочерью.

Мара выглядит маленьким темным силуэтом на фоне светящейся фигуры матери.

– Почувствуй меня, девочка, – шепчет Кейт.

Задохнувшись, Мара вскидывает голову:

– М… мама?

Из комнаты как будто выходит весь воздух. В этот краткий миг я вижу, что Мара верит.

Потом плечи ее безвольно опускаются.

– И когда я привыкну?! Ты ведь умерла.

– Это можно исправить? – тихо спрашиваю я Кейт. Мне страшно задавать этот вопрос, и пауза между вопросом и ответом кажется вечностью. Наконец Кейт отрывает взгляд от дочери и смотрит на меня.

– Что исправить?

Я указываю на женщину на кровати – на саму себя.

– Я могу очнуться?

– Расскажи мне. Что произошло?

– Я пыталась помочь Маре… Правда. Но разве я когда-нибудь была тем человеком, с которым ты пошла бы в разведку?

– Всегда, Тал. Только ты единственная, кто об этом не знал.

Она снова смотрит на Мару и снова вздыхает, тихо и печально.

Думала ли я о Маре прошлым вечером? Не могу вспомнить. Я не помню, что со мной случилось, а когда пытаюсь, проступает мрачная правда, и я в страхе отталкиваю ее.

– Я боюсь вспоминать то, что произошло.

– Знаю, но время пришло. Поговори со мной. Вспомни.

Я вздыхаю и начинаю прокручивать воспоминания. С чего начать? Я думаю о первых месяцах после ее смерти и о том, как все изменилось. Райаны переехали в Лос-Анджелес, и наша связь ослабла – из-за горя и расстояния. Да, я по-прежнему виделась с Марджи. Обедала с ней раз в месяц. Она всегда говорила, что с радостью ждет поездки в город, но я видела печаль в ее глазах, видела, как дрожат ее руки, и нисколько не удивилась, услышав, что они с Бадом переезжают в Аризону. Когда они уехали, я очень старалась снова наладить свою жизнь. Была согласна на любую работу на телевидении. Начала с десяти самых популярных шоу, постепенно опускаясь вниз. Но все дороги вели в тупик. Моя квалификация оказывалась либо слишком высока, либо слишком низка. Некоторые станции не хотели меня принимать, чтобы не раздражать крупные телесети. Другие считали меня капризной. Независимо от причин результат был один. Я оставалась без работы. Так я вернулась к тому, с чего начинала.

Я закрываю глаза и вспоминаю подробности. В июне, меньше чем за неделю до выпускного Мары и двадцать месяцев спустя после похорон, я…

…сижу в приемной KCPO, маленькой местной телестанции в Сиэтле, где много лет назад меня принял на работу Джонни.

Помещение другое – станция расширилась, – но такое же обшарпанное и дешевое. Два года назад я считала бы местные новости ниже своего достоинства.

Но я уже не та женщина, какой была прежде. Я похожа на листок в разгар зимы, свернувшийся и почерневший, высохший и прозрачный, страшащийся сильного ветра.

Я в буквальном смысле вернулась к тому, с чего начинала. Умоляла о встрече с Фредом Рорбеком, с которым мы знакомы не один год. Теперь он тут директор.

– Мисс Харт? Мистер Рорбек вас ждет.

Я встаю и улыбаюсь – с уверенностью, которой не чувствую.

Сегодня я начинаю все сначала. Так я убеждаю себя, переступая порог кабинета Фреда.

Комната маленькая и уродливая, с панелями под дерево на стенах и темно-серым письменным столом с двумя компьютерами. Фред, кажется мне, словно стал меньше ростом и – как это ни удивительно – моложе. Когда я впервые пришла к нему на собеседование – летом, перед последним классом средней школы, – он казался мне древним ископаемым. Теперь я вижу, что он всего лишь лет на двадцать старше меня. Теперь Фред лысый, а его улыбка мне совсем не нравится. При моем появлении он встает, в его глазах читается сочувствие.

– Привет, Фред. – Я пожимаю ему руку. – Спасибо, что согласился со мной поговорить.

– Ну, разумеется, – отвечает он и снова садится. На его столе стопка листков. Он указывает не нее. – Знаешь, что это?

– Нет.

– Письма, которые ты писала мне в семьдесят седьмом. Сто двенадцать писем от семнадцатилетней девочки, которая хотела работать на этой телестанции. Я знал, что ты выбьешься в люди.

– Может, этого и не случилось бы, не дай ты мне шанс в восемьдесят пятом.