Чтение онлайн

Христианство пылесосом тянуло в себя антисистемщину — и без особых последствий сохраняло ее в себе, собирало, аккумулировало, переваривала и не пускало в мир. Там негативный импульс получает негативную обработку, и в итоге реальный выход результата равен нулю. Условно говоря: приходит парень к настоятелю и признается, что ненавидит греховный мир, и надобно с этим сатанинским бардаком разобраться. Да ну, говорит настоятель, этим сучарам и так в гиенне гореть, на вот лучше, помолись богу. Парень радуется, что с миром разобрались без него, затворяется в каморке и до смерти бормочет слова. Жизнь идет без него, он стоит отдельно. Никто из них никому не мешает. Законченными предстают, конечно, русские староверы. Розанова почитать, не сразу заснешь. Сжигают себя, топят, закапывают. И правильно, конечно, делают: избавляют мир от больных антисистемных ублюдков. Как было? Заболела деревенька душой — ушла в секту. Совсем тоскливо стало, сожгли себя на хрен к чертям собачьим. А тем временем штурмуется Измаил, пишутся стихи, рождается музыка, люди живут любовью, кем-то занимается трон. Одним словом, жизнь. А все лишние по жизни своевременно подпалились в гарях. Это редкий и необычайно красивый случай, когда антисистемный элемент обращает свой негатив на себя и погибает, не затронув постороннего для себя и не повредив мир.

Таким образом, если христианство и было мероприятием против жизни, то благополучно проваленным. Весь так называемый христианский мир существовал, до макушки преисполнившись языческой пассионарности. Духовное и светское разделились четко: бароны не затрагивали Евангелие, а попы не лезли с проповедью в пиршественную залу. Иногда два мира обменивались ударами, делали какие-то вылазки. То сожгут мирянина-сатанинста Джордано Бруно, то начнут травить чертей с эзотериками, то прикроют пару-тройку научных версий. Мир отвечал своим. То пират Косса сделается Папой, женские монастыри обратятся в бордели, а мужские в приюты педиков. Все нормально, с очевидным перевесом мирского.

Причем порядок стоял не на десяти заповедях, что самое принципиальное. Все держалось на балансе сдержек и противовесов. И сейчас держится, и впредь будет. Никто ведь не верил в Христа как надо. Но чернь соблюдала закон, потому что убийц четвертовали на площади. А дворяне общались предельно вежливо, потому что могли требовать сатисфакции. А короли были осторожны и рассудительны, потому что война невыгодна. А потом у арийской расы возникли проблемы. Заболтался я?

Он занимался с Дюймовочкой любовью и был счастлив. День, два, три. Просыпался преисполненный сил, а засыпал с чувством не зря прожитого. За окном благодарные горожане возводили громоздкий памятник. Еда и выпивка подносились бесплатно как избавителю Китежа. Старенький лысоватый мэр набивался в собутыльники, но с негодованием был отвергнут.

И жизнь текла без хлопот, да нагрянула к Лехе делегация. Было людишек много, и толпились они растерянными. За порог зайти не решались. Просочились в отель и скученно толпились у прохода в заваленный коврами трехкомнатный номерок.

— Заваливайте, ребята, — махнул он рукой пригласительно-небрежно.

Сидел в кресле, дымил папироской. Из одежды имел на себе тапочки и трусы.

Ребята робко стали заваливать. Ничего так мужики, средние. В запыленных пиджаках, линялых галстуках, с авоськами, дипломатами и бумажными свертками. Набилось их десяток с малым. Вот малый-то и заговорил, а десяток смирно помалкивал.

— Вы уж извините нас, — попросил он.

— Да чего там, ребята, — отмахнулся Леха, затянувшись папиросиной из Гаваны.

— Мы по делу к вам, — объяснил малый, поигрывая кепчонкой.

— А вижу, что не по грибы, — хохотнул Леха. — Вижу, мужики вы деловые, солидные, почем зря тревожить не будете.

Деловые и солидные стесненно заулыбались.

— Беда у нас, — пожаловался малый, продолжая жонглировать своей кепкой. — Нескладуха получается жизненная. В непонятках мы, в умственном, так сказать, загоне. Может вы, так сказать, чего присоветуете?

— Я вам, братишки, присоветую, — добродушно подтвердил Леха.

— Так вот, — сказал он, швыранув в угол вконец замятую кепку. Раньше житуха стояла горькая, но понятная. Один Рыжему платил, другой Валету, третий Хоме отстегивал. Лично я у Куки под крышей был. А теперь, так сказать, новые времена.

— Ну, блин, — радостно усмехнулся Леха. — Пляшите, ребята. Али не пляшется чего? Не веселится?

— Мы пробовали, — извинительно пробормотал малый. — Не веселится нам. Душа-то мается. Раньше все понятно: кто Валету платил, кто Хоме, кто Шлепе. А теперь? Привыкли мы к определенности-то. Раз в неделю, по пятницам. Кто не платил, того в ночь на воскресенье сжигали. А сейчас боязливо. Никто не платит, и в ночь на воскресенье никто не спит. А если подожгут? Не уплачено ведь. Знать бы, кому давать, на три месяца вперед заплатили.

— Ну, бля, вы даете, — присвистнул Леха, и папироса выпала на салатный ковер. — Ну и бля, ребята.

— Да мы понимаем, — промямлил малый. — Да, конечно, новые времена. Свобода, так сказать. Можно никому не платить, только неспокойно ведь. Тут некоторые и за год вперед согласны внести. Главное ведь в чем? Чтоб душа не маялась. Деньги отдал и гуляй спокойно. А пока деньги не отдашь, не гуляется. Вы уж извините, привыкли мы.

— Ну не хера, ребята, — задумался Леха. — Даже не знаю, что и сказать. Тяжело у вас, ребята.

— Может, чего подскажите? — предложил малый, стыдливо поднимая кепку. — Может, кого нового назначите вместо тех?

— Никого, на хер, не назначу! — заорал избавитель. — Мне будете платить, овцы стриженые. Мне, полудурки сивые, ясно? А другому уплатите, порешу. Понятно, недомуты обоссанные? С сегодняшнего дня всех на счетчик. И делаем так: чтоб к пятнице каждый расплатился на год вперед. Кто не расплатится, подпалим в ночь на воскресенье.

— А если расплатиться? — пропыхтел мужик с непонятным свертком.

— Тогда не подпалим, — согласился Леха. — Понятно, лоханы?

— Понятно, — радостно загалдели народные делегаты. — Мы так и думали.

Зашуршали свертками, распахнули чемоданы, вытряхнули на ковер содержимое сеток. И посыпались денежные бумажки.

— А мы заранее подготовили, — понимающе хихикнул малый. — Мы ведь знали, чем дело кончится. Знали, батенька, что сжалитесь, возьмете под могучую крышу.

— Молодцы вы, мужики, предприимчивые, — похвалил Леха.

— А то как же, — горделиво заметил малый. — У нас своя выучка. Не каждый такую жизненную школу прошел.

— Молодец, мужик, молодец, — приговоривал Леха, барски хлопая малого по щеке.

Тот закатывал глаза, вздыхал, жмурился. То ли радость показывал, то ли стеснение скрыть хотел. Остальные толпились. А затем самостийно родили очередь. Каждый подходил к Лехе и пригибался. Секунд десять он хлопал очередного по щекам, тянул за нос, дергал за аккуратный чуб. Душевно так хлопал. И тянул ласково. Затем ухмылялся и лениво пихал ногой в сторону. И так каждого.

— Вот вам, братишки, инаугурация, — приговаривал Леха. Посвятив всех, отправил в рот новую папироску и затянулся. С наслаждением выдохнул дым.