Чтение онлайн

— Разве народники хрюкали? — недоверчиво спросил Железов.

— Я в этом не сомневаюсь, — без тени улыбки утвердил Шопенгауэр. Все их действия так или иначе есть следствия большого рассеянного перехрюка. Ребятам по всему не хватало пейотных шариков, дзэнских медитаций и регулярного секса. Вот и перехрюкнули с раздолбая. А историки: в народ, за людей, цели там святые и благородные… Хрен-та с два. Делов-то: большой идейный перехрюк на почве истощения жизни. Однако я не читал ни одного российского автора, который разглядел бы за гуманитарно-социальной хреновушкой всего-навсего всхрюк дурной и стоящей на раскоряку жизни.

— Так, значит, мне правильно с бодуна? — переспрашивал Александр Железов.

— Конечно, Саша, — рассмеялся Шопенгауэр. — Ты пока хрюкаешь неискренне, за что мы тебя ценим и уважаем. Однако профессия портит. Хочешь пройти по одномандатному коровнику, честь тебе и любовь. Но не дай бог превратиться в лоббиста коровьих дел. Ты уж помычи, порычи, а потом все-таки возвращайся к людям.

— Да я козлов в шеренгу построю, — убежденно пообещал Железов. — Поведу их мочить рога на водах Атлантики. А некоторые поедут на Чукотку мостить автобан Москва-Вашингтон. Поляжет их там несчитано, зато вместо недоделанных людей у страны появится полезная трасса. У меня в голове комплексная программа, и каждый пункт против недоделанных.

— Ай да Вторник, — по-дружески хохотал Шопенгауэр, — ай да сукин сын. Ну не зря, не зря ты родился. Здорово пока говоришь.

А потом они упились вдрызг и поговорили по-задушевному. За окном светало, и в комнату повеяло нежарким утренним небом.

— Наверное, спать, — определил для себя Добрыня.

— Работать, только работать, — бормотал Железов.

Торопливымы движениями он повязывал галстук. До встречи с инвесторами оставалось сорок минут.

— Молодец, — заметил Артур.

— Я знаю, — шипел Железов. — Ты помнишь, где в этом доме бритва?

— Твой же дом, — вздохнул Шопенгауэр. — Тебе и решать.

Из девяти пиджаков Железов выбрал самый тонкий, светло-серый, в едва заметную клетку.

— Ходит слух, что он куплен в Лондоне, — зевнул Артур.

— Пиджачонка-то? Сплетничают, — отрезал Железов. — В Больших Грызунах брал, на распродаже. Не веришь? Я тогда нуждался, ходил в рванье. Имущество роздал беднякам, а до политики еще не дорос.

— Давай наладим в Грызунах пошив нашей униформы, — предложил Шопенгауэр. — У места рабочие создадим, и городишка войдет в историю.

— Это деревня, — с сожалением произнес Железов. — Там десять домов, а живут одни старики. По воскресеньям выползают к бывшему сельсовету и продают друг другу ненужные вещи, это их единственная отрада. Торгуются очумело, хотят таким образом походить на людей.

— Убиенные дела творятся, — с восхищением отозвался Шопенгауэр.

— Одеколон хочу, — капризничал Железов. — Куда нормальные люди ставят одеколон?

«линкольн» подошел к подъезду. Резкий и деловитый председатель партии сел на излюбленное место рядом с водителем.

— В офис, — привычно распорядился он.

Через двадцать минут он смотрел в умные глаза отечественных капиталистов.

— Гарантии дам, — городил он кубики. — Какой пересмотр приватизации? Наоборот, экономику надо предоставить достойным людям. Делайте заявки. Это ложь, что все якобы продано. Далеко не все. Так вот, я продам. Давайте, оценивайте свои возможности. Я продам вам собственность, как наиболее достойным представителям нации. Только сразу договоримся: деньги нужны сейчас. Иначе провалим мою компанию. А если мы с вами ее провалим, какая собственность?

— Продадите по-человечески? — спросили его.

— Нормально, — хохотнул он. — Один к пяти. Оценка по рыночной котировке. Только проплата в ближайший месяц, а расчет при получении механизмов.

— Бесплатно, что ли? — не поверили Железову.

— А что, надо по-другому? — улыбнулся он. — Я предельно честный с теми, кто этого заслужил. Обещал четыреста годовых, будет вам четыреста годовых.

— Гарантии, — потребовали с него.

— У вас останутся подтверждащие документы. Так считайте компроматом любое упоминание о нашем сотрудничестве. Это первое, но важнее второе: здравый смысл на отдаленную перспективу. Судите сами, на кого мне опираться в той программе, которую я взял? Вы имеете о ней полное представление. Судите сами, нужны ли по-настоящему свои люди в столь масштабных реформах. Те, чье поведение рационально и прогнозируемо. Те, с кем связывает если не общий идеал, то единые тактические цели. Те, кто готов работать и превратиться в опору нации. Люди, которые однажды помогли и готовы помогать дальше. Я ведь не Сталин, чтобы косить своих, верно? По всем прикидкам получается, что нам трудно завершать свои дела друг без друга. Господь толкает нас на взаимное понимание. Я уверен, что страна не поднимется, если люди вроде нас будут путаться в эгоистических интересах. Если мы погрязнем в недоверии, страна потеряет центр реальной силы. Надо верить в себя и в будущее страны, потому что кроме нас нет здорового элемента. Я не люблю левых, двести лет долдонящих о благоденствии убогих и сирых. Я не люблю шестидесяхнутых, навязавших стране дурную модель и свое видение мира, не люблю их никчемность и недоделанный гуманизм, в глобальном смысле убивающий нацию. Я не люблю демократичных и либеральных, по безволию разваливших большое и сильное государство. Я предлагаю свой путь и вижу, что вы его одобряете. Ну а кроме того, я предлагаю вам четыреста годовых.

— Риск велик, — напомнили ему. — Пролетим все.

— Я знаю, что риск велик, — безрадостно признал Железов. — Но надо верить. Только настоящая вера. Других гарантий успеха нет. У Христа тоже была единственная гарантия.

— Счет тот же?

За окном прозрачно щебетали летние птицы и мокрые от погоды люди спешили по обыкновенным людским делам, торопясь и задевая друг друга. Железов посмотрел на них и увидел.

— Тот же, — обыкновенно ответил он.

Мышка бежала, хвостиком слона окрутила. А дальше поздняк: налево комсомол, направо мшисто. Впереди русач, позади стабилизец, а на месте крысолов за феньки торгуется. Несистемно, дражайший мой? А вы еще учтите, что козел перехватом частокол взял. И все ему, ретивому, нипочем. Кургузый он, что ли, в честь такого непроходима? Ладно, отступаю на предысходные, а то у наших уже вяленая горячка на пятистах.

Адик в свое время умирал: в ночлежке для беспризорных, нищий, голодный, без статусов и вне смысла. Дело было в лучшем на земле городе Вене, а человек достиг прекрасного возраста — двадцати с чем-то лет. Лежал ненужным поленом и вяло раздумывал: то ли сейчас сдохнуть, то ли денек погодить. Решил, короче, денек-другой погодить. А потом вышел из ночлежки в пространство мира. Но то потом было. А нынче он умирал, плакал и хотел бы найти работу за невзрачный кусок белого хлеба. Или черного. Шопенгауэр непривычно сидел с Дюймовочкой в пустом номере, тешась задушевными разговорами. Другим тешиться не хотел — своим ликом девушка не склоняла его на секс. И он, видимо, ее не склонял, а иначе вечерок случился бы чуть менее говорливым и посильнее в плане участия (секс актуальнее самого умного разговора, и мастера умных разговоров при случае подтвердят, не говоря уж о мастерицах).

— Ты изумительно красива и до ужаса сексуальна, — улыбчиво делился Артур. — Спать вместе мы не будем. Факт есть факт, но не забывай, что в моих глазах ты красивая, сексуальная и вообще, извини за домысел, наверняка женщина чьей-то чистой и отчаянной мечты.

— Спасибо, конечно, — слегка недоуменно отозвалась Дюймовочка. — А что ты можешь еще сказать?

— Ох, не знаю, — сверкально-улыбнулся Шопенгауэр. — Давай хоть о жизни поговорим. Только, чур, без дураков и девичьей скромности.

— Ага, — сказала Дюймовочка. — Конечно. По-моему, ты хороший. Знаешь, я люблю Леху. Ты совсем не он, совсем. Ты какой-то перпендукулярный к нему и, следовательно, отнюдь не мое. Но тоже, как ни странно, хороший.

— Я знаю, — ответил Шопенгауэр. — Более того, я осознаю, что перпендикулярен к Лехе и оттого, по всей видимости, и не твое.

— Что твоя система думает о любви?

— Там есть мнение. Давай хоть выпьем с безделья, а потом я расскажу тебе это мнение?

— Давай, — запросто согласилась женщина и пошла в сторону холодильника нашаривать алкоголь.