Чтение онлайн

Так устроена демократия, хохотал Шопенгауэр. В этом, мой дарлинг, ее сермяжная истина. Дураков-то по свету больше шарится, чем познавших. А голосуют-то большинством. Они-то и голосуют. Врать, мой дарлинг, и еще раз врать. Про сапоги-скороходы, скатерть-самобранку и ковер-самолет. Ври, мой фюрер, ври им про красавицу и молодильные яблоки, про Кощея-финансиста и коттеджи на курьих ножках. Они заслужили того, чтобы им врать. Они не доросли до взрослых бесед. Каждый имеет заслуженное собой, а мир стоит по уровню людских душ. Так что ври, мой гений. И тогда все будет о'кей. Недомуты выберут тебя сердцем.

Сам-то чего, скрипел бывший Пуговкин. Сам-то чего умного валяешь? Ходишь по Хартлэнду и кидаешь вечные афоризмы. Цитируешь Веритаса Латина и Дойче Отшельника. Ты не трепешься о скатерти-самобранке. Почему? Шопенгауэр отхохатывался: не всем жужло разводить. Кто-то должен помнить Дойче Отшельника. И великая мудрость Веритаса Латина недостойна того, чтоб ее забыли. Кто-то должен. Пускай один, пускай два, пять, десять — но если вообще никто, то определенная нить просто порвется на нашем времени. Что-то рухнет, а отвечать придется целой эпохе. Поэтому я стану мутить воду поучениями Дойче Отшельника, а ты побаськами о молодильных грушах. Все пути сходятся под конец в Точке Хартлэнда. Мы же идем в одну сторону?

А чего не наоборот? — недоумевал Железов. Так не всем же народная любовь, хохотал Шопенгауэр, кому-то и костер на цветочной площади. Ты недоволен, дарлинг? Бросай. Народная любовь достанется тому, кто рассказывает о молодильных грушах. Автора общей метафилософии (Шопенгауэр смело указал на себя) ожидает забвение, только забвение и ничего, кроме забвения. Хороших авторов вспоминают только потом, весело говорил Шопенгауэр. Или не вспоминают вообще, подытожил он. Это моя судьба, смеялся Артур, я готов и внутренне принимаю. Я не ропщу, потому что вижу задачу, с которой справлюсь я и с которой не справятся без меня. Я исправно тяну нить в конечную точку, правильную нить в единственно достойную точку. И ты, брат Пуговкин, и ты, Сан Саныч, и ты, уважаемый фюрер, и ты, Железов, и ты, друг Вторник, так вот, именно ты, Ромуальд Адрианович — тоже тянешь нить в эту точку. И не говори, что будешь отращивать молодильные груши, когда придешь к власти. Другое будешь делать. Сначала ударишь сапогом в морду тем, кто поверил в твои дурные рассказки… А затем начнешь проводить правильную политику. Не получиться-то другой политики, не выйдет: захочешь чего неправильное сделать — а душа не поднимется. Ты ведь правильный. Ты ведь силу познал. И мысли у тебя фильтруются Богом: правильные в жизнь, а иллюзии в пепел. Я сразу вижу тех, чьи мысли Богом фильтруются. Их легко распознать: они красиво говорят, красиво одеваются, красиво ходят. Они до безумия привлекательно улыбаются. Они по своей физиологии неспособны на некрасивый поступок, некрасивый жест, некрасивое чувство. Они красиво страдают, мать их! И если им доведется убить человека, они сделают это с максимальной эстетикой. Красота, конечно, не единственный признак таких людей. Если у человека мысли фильтруются Богом, он всегда кипит внутренним желанием и строит свою жизнь по законам. Я не Уголовный Кодекс имею ввиду. Есть другие законы, принципиальнее. Я имею ввиду алгоритмы и закономерности, которые задают жизнь, принуждают к действию, расставляют по местам события и людей. Так вот, Ромуальд ты мой Адрианович: у тебя-то мысли фильтруются. И нечего плохого тебе не сделать. И твоим министром идеологии будет не яшкин пес, а создатель интегративной философии.

Примерно так хохотал Артур Шопенгауэр.

Ага, вздохнул Пуговкин.

Наверное, хмыкнул Вторник.

Да, мать вашу! — заорал Александр Железов. — Подонки издеваются над людьми! — орал Александр Железов. — Держат трудовых мурашей за вонючую биомассу. Придет справедливость, пожалеют. Не горами справедливость-то. Поплачут суки в нашу жилетку, да поздно будет. Придет час, когда им отольется каждая морковка, украденая у наших детей. Придет секунда, когда им отольется каждая крошка, недожеванная нашим отцом. И конечно, настанет миг, когда жирующая сволочь расплатится за несчастную любовь и неудовлетворенное желание. Уж близко то времечко, когда мы отпилим козлам рога. Вот этой пилой!

Железов победно хохотнул и поднял над головой устрашающих размеров пилу.

Толпа приветливо зашумела: трюк с пилой пришелся людям по нраву.

— А можно я попилю? — спросило помятое существо лет восьмидесяти.

— Иди сюда! — скомандовал Железов.

Существо мужского рода покарабкалось на трибуну. Расторопные ребята помогли ему, чем могли, мелькая вшитым на левый рукав членством в партии.

Железов давил морщинистую лапку пенсионера, пока не выдавил из блестких глаз соленые капельки нежности и восторга.

— Посмотрите на него, — предложил он срывчатой фразой, намеренно дрогнув в голосе. — Посмотрите на него. Вот человек. Ясно?

В низовье притихло. Людское море пенилось невнятной эмоцией, слегка непонимающе глазея наверх.

— Кому не ясно, пусть поднимется, — с запахом угрозы сказал Железов, — я объясню. Вот человек. И это не обсуждается. Сколько вам лет?

— Семьдесят восемь, — колыхнулся спонтанный пенсионер.

— Я хочу вам пожелать здоровья и веры, — теплодушно произнес он, с подлинным чувством заглядывая в зрачки. — Я верю, что правда победит все. На земле нет ничего сильнее правды. Вы верите?

— Да.

Старик заплакал.

Очевидцы говорили, что в этот момент голова Александра Железова утонула в ярком овале. Свет держался пару секунд. Потом из слепящего он превратился в тусклый и едва видимый. Ласковая дымка висела в таком виде с минуту, а затем потерялась в бесконечном океане прозрачного. Но она светила, о Господи! Тысячи глаз видели ее. Люди могли запомнить и подтвердить.

И подтверждали при любом случае.

Кроме того, очевидцы могли запомнить другое. В ту минуту каждый испытал чувство любви. Причем любви не к жене, не к детям. И не к единственной Родине. Эта любовь обнимала собой и детей, и жену, и Родину, и скучных бомжей, и обиженных псов, и миллиард других вещей и созданий, которых раньше не замечали — это была любовь ко всему на земле. А также в море и под землей, справа и слева, там и сям, в космической пыли и в созвездии Ориона. Любовь ко всему, что есть. За то, что оно когда-то родилось и существует. Оказывается, бывает такая любовь.

— Я подарю вам эту пилу, — улыбнулся Железов старику. — Сохраните ее, пожалуйста. Очень скоро вы используете ее по назначения.

Растаяла дымка, испарилась любовь…

— Неужели доживу? — спросил сквозь всхлипы и соленые ручьи по щекам.

— Обязательно доживете, — уверенно пообещал Железов. — Нужно только верить. Нет ничего, что одолело бы настоящую веру. Верьте мне. Я хочу дать вам силу. Я хочу, чтобы вы были счастливы и здоровы. Я хочу, чтобы вы прожили сто пятьдесят лет. Вы проживете, если поверите мне.

— Я верю, — клялся старик, с трудом опуская себя на колени.

Железов улыбался.

— Спасибо вам, спасибо, спасибо, — твердил пенсионер.

Он целовал руку освободителя.

Железов улыбался.

Тишина взорвавалась криком и аплодисментами. Из дальнего ряда поплыл букет дешевых цветов. Мы любим тебя, кричали мужчины и женщины. Железов смотрел миру в глаза и не переставал улыбаться.

Лето непохоже на зиму. День отличен от ночи. Понедельник не воскресенье. Сивка-бурка покручее лимузина, но стоит дорого. Нет разницы между самым худшим и самым средним, они — одно. Семь раз стреляй, один раз отрежь. Восемь раз помедитируй. Господь любит тех, кто любит свою судьбу. Господь уважает отвязных. Изредка он пьет с ними на брудершафт. Господь тоже прогибается. А кажется, что он покровительствует негодяям. Вранье. Современный Бог не делит народ на святых и грешных: он любит тех, кто любит свою судьбу и уважает отвязных. Он может прогнуться под тех, кого любит и уважает. Надо хотеть.

Адик любил ходить на лыжах. Как наденет, как пойдет — нравилось ему такое занятие. Нравилось-то нравилось, а ходить не умел. Получалось у него криво, косо и вовсе не эстетично. Как бы вам сказать, мялись советники (тогда у Адика уже водились советники). Сверхчеловек — это звучит гордо, наконец-то решились они, в сверхчеловеке все должно быть прекрасно: дела, речи, глаза, уши… В том числе хождение на лыжах. Вы же бог, Адик, плакали консультанты. Как вы можете так неэстетиччно предаваться любимому делу? Адик родился умным и сразу понял. Ну его, решал он. Советников не послал, правы как-никак: добра хотят, подмечают верно. А послал он лыжи. Оп-ля, и бросил на них ходить. Перестал позорить статус сверхчеловека. Жизнь слишком коротка, подумал он, чтобы делать в ней что попало. В жизни стоит делать то, что действительно стоит делать. Остальное от лукавого. И конечно, лучше ничего не делать, чем работать какую-то работу несовершенно.