Татуированная кожа
Шрифт:
– Тебя как зовут? – спросил Тимков у самой маленькой девочки. Ей было не больше двенадцати.
– Фатима, – тихо ответила она.
– Сколько дядя Шариф за тебя заплатил?
– Двух овец дал. Нет, одну овцу и ягненка. Его еще вырастить надо...
– А трусики он с тебя снимал?
– Нет, мы трусики не носим. Это запрещено...
– Кем?
– Ими, – девочка кивнула на толстяка.
Тот застонал в очередной раз.
– Значит, это ваш гарем. Так? – продолжал бестактничать следователь.
– Какой там гарем! Разве это гарем? Когда двадцать девочек, тридцать – вот это гарем. У царя Соломона вообще пятьсот жен было... Ай-яй-яй! Мы так на Москву надеялись!
– При чем Москва? Она, что ли, должна ваши гаремы пополнять?
– Мы Москве верили. Что она до такого позора не допустит!
– Где остальные ценности?
– Нету... Ничего больше нету, вы уже все отобрали, разорили до нитки... Не посмотрели, что у меня партийный стаж тридцать лет, что я на двух съездах был... Заслуги не учли...
– Суд все учтет! – холодно отрезал Тимков. – Статья расстрельная, так что вам и стаж пригодится, и награды, и съезды... А больше всего – чистосердечное признание и раскаяние. Иначе могут и к стенке поставить!
Местные оперативники тревожно переглянулись. При таком раскладе надо думать и о себе.
– Товарищ следователь, нам-то что делать? А то мы стоим, стоим...
– Сейчас отвезете его в УКГБ, сдадите дежурному.
– Ой, как мне плохо! – Шариф Омарович оторвал руки от головы. По лицу его текли слезы. – Почему в КГБ? Отвезите меня в больницу!
– Сейчас...
Следователь кивнул Волку.
– Выделите троих людей в усиление конвоя. А двое – со мной. Еще есть работа. Поедем к хранителю Шарифа Омаровича.
– Что?! – вскинулся Нигматулин.
– То самое. Думаете, мы ничего не знаем? Знаем! И очень многое. Так что чистосердечное раскаяние нам не нужно. Вам нужно. Подумайте об этом в камере.
– Не ездите никуда... Это оговор... Злые люди напраслину возвели!
– Поехали! – подвел итог следователь.
Ехать пришлось долго. Выехали за город, через два часа добрались до стоящего на выжженном склоне холма чабанского домика.
– Здесь, – сказал черноусый участковый. В отсутствие Нигматулина он заметно приободрился.
– Что – здесь? – переспросил Волк, глядя на убогий домишко, слепленный кое-как из глины, досок, обрезков фанеры и рубероида.
– Здесь живет хранитель. Надо соблюдать осторожность. У них ружья и волкодавы...
– Не может быть! Какие тут могут быть драгоценности?! Действительно кто-то напраслину возвел!
– Осторожней, – повторил участковый, пригнулся и, держась за кобуру, побежал по кривой, обходя домишко сзади.
Волк с напарником пошли открыто, даже не приготовив оружия. Когда до входа оставалось около десяти метров, раздался сильный удар грома и такое же сильное эхо. Волка ударило в грудь, несколько иголочек вонзились в левое предплечье. Выругался, отшатнувшись и с трудом удержавшись на ногах, напарник.
В следующую секунду оба бросились вперед, вышибли фанерную дверь и в полумраке увидели маленького высохшего мужичка, перезаряжающего двустволку.
– Ах ты сука!
Ружье отлетело в сторону, мощный удар сшиб стрелявшего на земляной пол. Напарник ударил упавшего ногой, потом они выволокли злодея на свет и несколько раз съездили по лицу. Тот не сопротивлялся. Вид он имел жалкий и убогий – грязный засаленный халат с дырами на локтях, худая морщинистая шея, изможденное лицо с потухшими глазами. Обязательная тюбетейка упала на землю, обнажив незагорелое темя, едва прикрытое редкими тусклыми волосами.
Волк и напарник осмотрелись. Каждый получил заряд точно в середину груди. Дробинки изрешетили куртки и застряли в кевларе. Волку несколько штук вонзились в руку.
– Во власть стрелять? – обогнув дом, к ним подскочил участковый и с ходу заехал чабану в ухо. – Теперь тебе конец, Садык! Сгниешь в тюрьме!
Лицо задержанного, кроме притерпелости к лишениям и страданиям, ничего не выражало. Это было не лицо живого человека, а посмертная маска глубокого старца.
– Сколько тебе лет? – спросил Волк, привычно бинтуясь индпакетом.
– Тридцать четыре, – шевельнулись разбитые губы.
– Сколько?!
– Биографию он потом расскажет, – перебил подошедший следователь. – Где ценности? Выдашь добровольно, мы тебе стрельбу простим.
– Какие у меня ценности? – тяжело вздохнул Садык. – Заходите в дом, сами увидите...
В доме не было ни электричества, ни радио. На стене висела керосиновая лампа, над ней – не работающие часы-ходики в ореховом корпусе. Больше не было вообще ничего, кроме двух грубо сбитых табуретов, самодельного фанерного шкафчика и двух ящиков из-под фруктов, в которых навалом лежало какое-то тряпье.
По грязной кошме ползали голые дети – трое или четверо, в углу сидела женщина, закрывающая лицо полой заношенного халата. Вторая женщина ходила от стены к стене, укачивая грудного ребенка. Она была обута в большие резиновые галоши.
– У него две жены, что ли? – поинтересовался Тимков.
– Да нет, – улыбнулся участковый. – Он двух не прокормит. Это сестра сидит...
Напарник Волка обошел убогую хибару, поскреб утоптанный земляной пол. Спрятать здесь что-нибудь было совершенно невозможно.
– Где же они обычно делают тайники?
Участковый поскучнел и пожал плечами.
– Кто ж их знает. Хитрые... Все по-разному!
Вспышка активности у него прошла. Одно дело – карать Садыка за стрельбу во власть, другое – отнимать кровное богатство у Отца нации. Впрочем, по мнению Волка, никаким богатством здесь и не пахло.
Но Тимков знал, где надо искать. Он вышел на улицу и осмотрелся. Вокруг дома рос бурьян, в нем было протоптано несколько тропинок. Одна вела к отхожему месту – открытой неглубокой яме, вторая – к проржавевшему перевернутому корыту. Следователь отбросил корыто в сторону.
– Копайте здесь!
Через несколько минут Волк вытащил из свежей ямы тяжелое, обвязанное тряпками и полиэтиленом ведро. Из него полились цепочки, браслеты, перстни, кольца, серьги... Легкий ветерок шевелил ярлыки, золото тускло отблескивало на солнце, зато разноцветные камешки радостно испускали яркие, остро колющие глаза разноцветные лучики.
– Не захотел нам помочь, Садык? – укоризненно спросил Тимков. – И себе хуже сделал. Сейчас отвезем тебя в тюрьму, и пойдешь по двум статьям – за укрывательство и покушение на убийство.