Чтение онлайн

Однако результат ее разговора с Сережей получился противоположным искомому. Тот, не дав ей развернуть приготовленный тезис о чуткости и милосердии, безапелляционно заявил, что Белахова – дура, от которой надо держаться подальше. Саше удалось только вырвать обещание воздерживаться от доведения этого мнения до сведения самой Белаховой. Сережка дал его торопливо-небрежно и тут же завел другой разговор. Начал он с изложения ей своих планов после школы идти на рабфак, а дальше – в институт, чтоб стать инженером-электротехником. Саша с уважением и завистью подумала: «как он четко и определенно все наметил и расписал. И не просто «инженер», а именно инженер-электротехник». А потом оказалось, что в этих планах есть место и для нее, Саши. Сережка, сощурив глаза, увлеченно объяснял:

– У меня, сама знаешь, с языками плохо выходит, даже с русским, а уж с иностранными – полная хана. До других не доходит, а я-то сообразил, без них настоящей высоты не видать, так чтобы со старыми «спецами» потягаться. А вместе с тобой – я добьюсь! И я для тебя – то, что нужно. Думаешь, я не понимаю, что ты – из «бывших»? Слепым надо быть – у тебя ж всё: повадка, походка, разговор, французский тот же – вопит просто об этом. Это тебе не Белахова нескладушная! Я уж про фамилию не говорю. Ну и какая у тебя с такой фамилией дорога? А я – потомственный пролетарий. И я в лепешку расшибусь, а пробьюсь! Ну, и ты со мной. Возраста достигнем, распишемся, станешь Мацко, – и дело в шляпе. Про Шаховскую и не вспомнит никто!

– Сергей, – прервала его Саша, – если надо, я с тобой позанимаюсь и русским и французским. Буду рада помочь. Но ты ничего другого не придумывай. А главное – запомни, твердо запомни: моя фамилия у меня на всю жизнь! Другой не будет!

– Саня, – смущенно сказал Мацко, покраснел и опустил голову. – Я ж не только из-за французского... или фамилии...

Тут за дверью раздался какой-то не то всхлип, не то вскрик, а затем быстрый удаляющийся перестук башмаков. Они с Сережкой переглянулись, не сговариваясь, кинулись к двери, но увидели только спину Белаховой, исчезающую за дверью красного уголка. Сережка в сердцах махнул рукой и пошел в противоположную сторону. А Саша, будто ее кто-то подталкивал, направилась вслед за Белаховой. С другой стороны подходили Фима с Люпусом и еще несколько ребят. Она вспомнила, что вот-вот должен был начаться обзор текущего положения на фронтах. И вдруг из-за двери раздался стук открываемого окна, и голос Белаховой прокричал: «Прощайте! Стелла уходит к своим сестрам – другим звездам!». Все гурьбой ворвались в красный уголок и взорам их предстала Белахова, стоящая на подоконнике, раскинув руки, спиной к улице. Завидев Сашу, она устремила на нее неподвижные вытаращенные глаза и страшным шепотом произнесла: «Санка, я прощаю тебе все! Живи, забудь обо мне. Теперь он безраздельно твой! А если хочешь искупить, дай руку, шагнем вместе...». И она принялась медленно отклоняться назад, запрокидывая голову к небу. Времени хватило, чтобы Люпус, оказавшийся ближе всех к подоконнику, подскочив к окну, помешал Белаховой осуществить намерение стать звездой падающей. Бесцеремонно стянутая с подоконника, она опустилась на пол и застыла. Двигались только ее руки, отталкивающие всякого пытающегося помочь подняться. Прибежала Людмила Кирилловна и увела в медпункт сопротивляющуюся звезду, невнятно выкрикивающую в сторону Саши: «клялась поговорить...», «все – ложь, ложь!».

Дальше были шумные расспросы, бурное заседание Совета, где от Саши сначала требовали объяснений, потом осуждали за скрытность, потом подбадривали и уверяли, что никто ее ни в чем виновной не считает. Она никакого участия во всем этом не принимала. Не жаловалась, не оправдывалась. Как будто все это относилось к кому-то другому, не к ней.

Слушая отчужденно, как обсуждается ее личная жизнь, в которой ее роль была не главной, она твердо знала – надо уйти… Оставаться в школе она больше не может. Уйдет до того, как Белахова выйдет из медпункта. Сережа весь день держался где-то поблизости, намереваясь, видимо, поговорить с ней, но Саша тщательно избегала такого разговора. Они с этим мальчиком чуть не стали причиной смерти человека. Если бы Люпус промедлил одну секунду... Ей пришла в голову мысль, что Стелла знала про назначенное именно на это время собрание в красном уголке. Значит, она хотела броситься на виду у всех, хотела обвинить ее, Сашу, указать, как на виновницу, а потом броситься. Иначе, зачем же она стояла на подоконнике и пошевелилась только когда вошли ребята? И тут же Саша одернула себя – вот, опять она плохо думает о Белаховой. Как всегда, в минуту душевного смятения обратилась мысленно к Виконту, стараясь представить, что бы он сказал, как бы отреагировал. Пристыдил бы ее, напомнил об абсолютной ценности человеческой жизни, каким бы этот человек неприятным ни был? Образ возник тут же, и Саша почти явственно услышала насмешливый голос: «Кошмар какой! Барышня рисковала поскользнуться и выпасть из окна по-настоящему...». Это несколько ослабило Сашин порыв к самобичеванию. Но, так или иначе – жить в одном доме с Белаховой и Сережей она больше не должна!

ГЛАВА 10. ПО СОЖЖЕНОМУ МОСТУ

Из-за напряженного обдумывания последних школьных событий Саша к утру так измучилась, что ей невольно захотелось чем-то их перебить, разрешить душе окунуться в потерянный навсегда мир. Она пойдет к Семену. Прямо сейчас. Конечно, он опустившийся жалкий пьяница. Но связанные с ним досада и неприятности давно улеглись. Помнится только теплота, с которой Виконт относился к этому ее дяде, и одолевает желание услышать хотя бы имя Поля из чьих-то уст.

Она не была у Семена с того, искалечившего всю ее последующую жизнь, дня, когда услышала от него о гибели Виконта. Если попадала на Лиговку, старалась даже не смотреть в сторону массивного, с облицовкой, каменного здания. Но сейчас ей необходимо видеть дядю... Дай Бог, чтоб он оказался в состоянии связать два слова. Тогда они сядут, она найдет в себе силы заговорить о Поле и попросит вспомнить что-нибудь из их прошлой жизни. Побольше, поподробнее. И ей будет казаться, что Виконт жив, что вот-вот возникнет в дверях… Как тогда...

Она шла на Лиговку – пешком, знакомой длинной дорогой с остановкой и молитвой во Владимирском Соборе. Восстанавливала в памяти все подробности дней, что они провели втроем, и те неустроенные дни казались ей счастливейшими.

Не заметила, как дошла. И вдруг, уже у самого жилища Семена, вспомнила про какого-то родственника, с которым Виконт, по его словам, повстречался здесь, в Петрограде. Действительно он это когда-то говорил или она напридумывала в череде предположений и поисков причин случившейся с ней беды? Нет, это не выдумка... Вечер «семейного ужина»... Она почти засып'aла тогда, оттого в голове слабо отложилось и затмилось более ярким воспоминанием о рассказе про сабельный поединок с Петром. Дядя – значит, или Шаховской или Орлов? Если двоюродный или, тем более, троюродный, то совсем не обязательно...Но Семен-то явно знал этого человека. Даже, кажется, как-то комментировал эту встречу, что-то вроде: может быть это хорошо, а может быть и нет... Вот о чем надо его спрашивать в первую очередь, а не просто тревожить себе душу. У Саши зародилась слабая надежда.

Она постучала в дверь. Дверь отворилась и перед Сашей предстала скуластая женщина с глазами-буравчиками в платочке, завязанном по рабочей моде назад:

– Кого надо? Говорить будешь-то? Чего застыла, как неживая?

– Простите, пожалуйста, – оправилась от неожиданности Саша, – здесь Семен Васильевич жил, вы не скажете, где он?

Женщина, завелась на высокой ноте, ни разу не переведя дыхания:

– Да какой еще Семен Васильевич? Нет здесь никакого Семена Васильевича! Я здесь проживаю – мне квартиру завком предоставил... Да разве эта каморка – квартира? К черту идите с такой квартирой, тут и повернуться негде... Как Зимний брать, так давай, рабочий класс, лезь на ворота, а как квартиру его бездомной частице предоставить, так н'a тебе, Нюрка, погреб на три аршина – живи.

С большим трудом Саше удалось вставить еще один вопрос, была ли квартира заперта и пуста, когда в нее вселялась вот эта голосистая Нюра.

Вселившаяся по закону пролетарка разразилась тирадой на еще более высоких тонах, из которой Саша кое-как разобрала, что о судьбе прежнего жильца она, Нюра, знать не знает и ведать не ведает, и что пр'aва являться и устраивать ей, Нюре, допрос ни за кем категорически не признает.

Тут Саша вспомнила свои неоспоримые прав'a и поведала голосистой, жилице, что она, не «кто-то », а родная племянница Семена Васильевича по имени Александра.

Нюра посмотрела на нее с подозрением, но сразу сбавила тон:

– Соседи болтали, вроде как в деревню с женой подался. На Юга, кажись.

– Это Амалия Карловна, жена? Простила его все-таки?– обрадовалась за дядю Саша.

– Этого я уж знать не знаю, Амалия или Розалия...

– Все-таки,– настаивала Саша,– может, он хоть что-то оставил?– она так уже настроила себя на разговор с дядей о Виконтовом родственнике, что не могла смириться с тем, что ей нет от Семена даже крохотной записочки, что-то проясняющей. – Ну не может же быть, чтоб ничего! Вы ничего не находили?

Она не то, чтобы верила, будто действительно что-то есть, просто было ясно: как только она повернется к этой женщине спиной и уйдет, делать дальше будет нечего. Но женщина осеклась и посмотрела на нее с испугом.

– Иди к черту! Ничего я не находила. А тебе, откуда известно? Твоя что ли, цацка? Чего ты на меня вылупилась, как икона Богородицы?

Саша молча смотрела на женщину. Она ничего не знала ни о какой «цацке». Она надеялась на письмо. Нюрка неловко затопталась на месте:

– Тебя как, сказала, звать-то?