Туман и морок
Шрифт:
Пыл девушки отступил лишь тогда, когда на тускло белеющую ткань одеяла упал маленький пустой флакон с откупоренной пробкой, ещё хранившей остатки фиалкового запаха. Запаха любовного зелья, подтверждения роковой оплошности Роксаны, которая стоила колдунье и всем её сестрам по ордену покровительства Верховной ведьмы. Шумно выдохнув, девушка бессильно уткнулась лицом в сложенные ладони. Она надеялась. Надеялась, что всё произошедшее окажется лишь дурным сном. Нелепостью, эфемерной иллюзией, случайным совпадением, настигнувшим её по воле злодейки-судьбы. Надеялась до последнего, хотя разумом уже давно понимала, что на самом деле произошло. И от понимания этого Роксане хотелось выть голодным волком. А ведь она должна была догадаться с самого начала, когда так нахваленное покупателями чудодейственное снадобье на практике вдруг оказалось совершенно бесполезным. А теперь… Какой теперь от этого знания толк? Разве может девушка ещё что-то исправить?
В сердцах Роксана всхлипнула и резким движением отбросила в сторону сумочку, жалко приземлившуюся куда-то на пол и тут же с позором скрывшуюся где-то под кроватью. Девушка и сама готова была последовать за ней — так хотелось ей от отчаяния провалиться сквозь землю. Но вместо этого она могла лишь из последних сил сдерживать слёзы и потирать озябшие руки, в миг покрывшиеся мурашками, точно в морозный зимний день. Совесть медленно и болезненно съедала колдунью, которая корила себя за суетливость и спешку, с которыми она вычерчивала на двери в таверне знаки той злополучной ночью, веря, что зелье обязательно подействует на спящего и ничего не подозревающего Витарра. Подействует, как же! Дура! Какой же она была дурой, не продумавшей ни один свой шаг! Лишь запудрила мозги несчастному пареньку да оттолкнула благополучие своего ордена ещё дальше.
От обиды и злости на саму себя девушка яростно закусила губу, вцепилась пальцами в и без того растрепанную светлую косу, чувствуя, как рот стремительно заполнялся вкусом чего-то металлического, ржавого, точно выгоревшие на солнцепеке горные сосны. А ведь о произошедшей ошибке колдунья начала подозревать ещё тогда, когда Лирон, этот жизнерадостный деревенский мальчишка, вдруг ни с того ни с сего преподнёс ей цветы. Смущался, краснел, неожиданно утратив всю свою нахальность, да и смотрел так робко и жадно, как если бы… Как если бы в одно утро проснулся и преисполнился сильных чувств к Роксане, к девушке, которую он хоть и называл шутливо красавицей, да только ничего серьезного к колдунье из столицы не испытывал. И подобных воспоминаний, всплывавших в памяти Эйнкорт самих по себе, точно круги на ровной спокойной глади воды, день ото дня становилось всё больше. Многочисленные уступки Лирона, которые можно было принять за ухаживания и полное безразличие Витарра… И как она только не поняла сразу?
Тяжело вздохнув, девушка потёрла кончиками пальцев ноющие виски. Вот бы вернуть время назад и исправить все, что Роксана натворила. И дело было вовсе не в страхе перед Верховной, не в благоговейном трепете перед той, что однажды уже обрушила на неё свой беспощадный гнев. Нет… Колдунье было горько лишь за участь своих сестёр по ордену, что в случае её неудачи вынуждены будут вечность томиться в белой башни своей госпожи, так и не имея возможности познать и увидеть мир, не имя даже шанса проявить свои силы без отчёта леди Делорен. Сама Роксана сможет сбежать, теперь-то наверняка сможет, но другие девушки, ни в чем совершенно не повинные, привыкшие к доброе и щедрости Верховной, едва ли смогут стерпеть её злость, которая обязательно выльется на подопечных ордена после провала Эйнкорт. Но ведь они не заслужили этого!
— Не заслужили… — тихим эхом повторила собственные мысли колдунья, и от шелеста её голоса неяркое пламя свечи вновь заходило ходуном, раскачиваясь и подрагивая в полумраке, точно сорвавшийся с ветки осенний лист. Все усилия Роксаны были потрачены напрасно — Лирон попал под действие приворота, а Витарр, несмотря на все старания девушки, её улыбки и неопытный флирт, по-прежнему держался равнодушно и отстраненно. Прямо высеченная из мрамора статуя. Интересно, а все ли знатные и избалованные отпрыски аристократов такие снобы?
Эйнкорт грустно усмехнулась, утирая губу тыльной стороной ладони. Даже в такой момент она ухитрялась думать о чем-то лично её задевавшем. Покачав головой и отбросив ненужные мысли, девушка вновь села прямо, чтобы прибрать бардак, который она учинила в отведенной ей спальне. Любая работа руками, пусть даже такая нехитрая, могла бы успокоить колдунью хотя бы немного. Которая, медленно складывая рассыпавшиеся травы в аккуратный пучок, уже задумалась над масштабами развернувшейся катастрофы. А ведь, кажется, несмотря на оплошность Роксаны, всё было не так уж и плохо. Что было толку сокрушаться над разбившимся планом, коль однажды ушедшее назад не воротишь? Чарами и обаянием повлиять на сына герцога не получилось, но разве это означало, что девушка должна была опускать руки? Пока Эван не обнаружил чего-то стоящего, пока не разгадал, наконец, тайну погребенной за завалом пещерами, у неё ещё оставался шанс исправить собственные ошибки.
Эван… При мысли о нём сердце колдуньи болезненно сжалось, уже в который раз за этот день. Перед глазами вновь встало лицо библиотекаря, бледного, осунувшегося и невероятно измотанного. Сколько времени он уже провёл в треклятой пещере, не видя солнечного света и не дыша свежим воздухом? В сознании Роксаны все дни, проведенные в поездке, слились в один, долгий и бесконечно серый, в котором они никак не могли найти себе места от напряжения, буквально пожиравшего изнутри каждого участника экспедиции. И потому душа её болела за Эвана, который ни разу так и не пожаловался на свою участь и по-прежнему продолжал упорно работать несмотря ни на что, хотя покрасневшие от недосыпа и усталости глаза выдавали его состояние с лихвой. Его упорство и рьяный интерес к забытой культуре приятно удивляли Роксану, которая от него, бедного простолюдина из небольшого городка, совершенно не ожидала ни знаний о рунах ни подобного любопытства.
И, конечно же, она не могла не думать ещё и о загадочном даре рыжеволосого юноши, который нельзя было назвать ни проницательностью ни волшебством. Упоминаний о подобного рода магии колдунья не видела ни в одной из книг леди Делорен, что само по себе наталкивало на не самые радужные мысли. Но колдунья верила Эвану. Верила, ибо своими глазами видела странную ауру, то и дело появляющуюся вокруг библиотекаря. Девушка с содроганием вспомнила собственные ощущения, когда она пыталась привести в чувство спутника с помощью своей же силы. Вспомнила, как её волшебство с готовностью вошло в его сознание и потекло дальше, по телу, будто бы откликаясь на что-то родное и хорошо знакомое. Нет, медленно покачала головой Роксана, сжимая пальцами потрёпанный край белого одеяла, всё-таки в Эван жила частичка магии. Магии странной и, возможно, куда более новой, чем хорошо знакомое людям колдовство. Или, напротив, куда более древней, связанной с силами самой природы… Что ж, возможно, именно потому девушка столь часто в своих мыслях возвращалась к библиотекарю. Весь интерес её к этому юноше объяснялся его загадочными способностями, о сущности которых Роксана, на самом-то деле, хотела узнать гораздо больше. Но было ли дело только в этом?
Волна смущения, удушающая и пылкая, вдруг захлестнула чародейку с головой, заставляя неловко ссутулиться и стыдливо опустить глаза в пол. На короткий мир дыхание её оборвалось, повисло в воздухе незримым пыльным облаком, а следом за ним сбилось с четкого ритма и сердце. Кровь прилила к щекам девушки, а руки судорожно сжались, когда она невольно вспомнила худое и острое лицо Эвана, с резкой линией скул и небрежной россыпью пшеничных веснушек. Вспомнила его спутанные волосы, успевшие за время экспедиции пропитаться дымом костра, точно настоящее вырвавшееся на свободу пламя. Его узловатые пальцы, вечно выпачканные углём и чернилами, перекочевавшими с заметок, которые юноша всё время читал. Его угловатые плечи с выпирающими косточками, на которых болталась не по размеру большая рубаха. А ещё — его тонкие обветренные губы, которые, того и гляди, вот-вот изогнутся в знакомой ухмылке, лёгкой и светлой, как игривый солнечный луч. Роксана уже и сама улыбалась, будто бы в ответ этому образу, живому, яркому и такому до странного притягательному.
Растерянно моргнув, Роксана опустила голову и медленно выдохнула. Возвращаться в реальность, где её поджидало столько новой трудностей, не хотелось совершенно, но нелепые мысли каким-то образом сумели вернуть колдунье хоть какие-то остатки самообладания. Казалось, что даже в груди её, скованной ледяными цепями волнения, заметно потеплело. А они, эти глупые и неуместные воспоминания, всё ещё продолжали витать в девичьей голове, точно рой разноцветных бабочек. И все они наперебой нашёптывали ей имя Эвана. Эван… Пожалуй, его нельзя было назвать красивым в общем смысле этого слова, но тогда отчего всё чаще и чаще при упоминании об этом юноше Роксана расплывалась в лёгкой улыбке, идущей откуда-то глубоко изнутри? Чувство это, странное, щекочущие, обволакивало её плотным тёплым коконом, как обволакивает только уют домашнего очага или заботливое прикосновение кого-то близкого и родного?
Все эти раздумья порядком смутили девушку, но она, будто на что-то решившись, не попыталась отгородиться от них, как порой поступала раньше. Должно быть, этот юноша и правда очень нравился ей. Нравился гораздо больше того же Витарра, холеного и привлекательного, но высокомерного, отстраненного и какого-то серовато безликого. Нравился и своим нравом, прямолинейным и далеко не кротким, и дотошной любознательностью, которой то и дело загорались его серые глаза, трудолюбием и самоотверженностью, с которыми он решил остаться в горах. Добровольно и в одиночку. Каждый день он сидел в густом полумраке, разгоняемым лишь неестественно-синим свечением рун, и корпел над своими записями, долго и муторно, точно сосланный в далекий край каторжник. И она, Роксана, позволила этому случится…