Чтение онлайн

— И как оно? Поглядел?

— Поглядел, — кивнул Макс. — Не понравилось.

Кузнец фыркнул — впрочем, не только удивлённо, но и несколько настороженно.

— Эк! И что ж тебе не любо?

— Да как-то всё… слишком, понимаешь?

— Не уразумел.

Сложно объяснять другому человеку то, чего сам не осознаёшь в полной мере. Парень прищурился, в задумчивости вытянув губы трубочкой, причмокнул с досадой и запустил в волосы руку.

— Вот в том и проблема, Спар, — признал он нехотя. — Что я тоже… «не уразумел». Просто плохое ощущение от этого места. Не так выглядят нормальные деревни: где-то, может, у сарая доски должны были отойти, где-то забор просесть, где-то курицы дорогу обосрать. А тут… идиллия какая-то.

— Так то разве дурно, что за порядком следят? — кузнец отмахнулся. — Вы, Путники, к грязи и вороху, быть может, привыкшие. Но здесь люди живут честные, работящие и за домом смотрят как за святыней.

— Да я же не говорю о том, что везде обязательно должна быть разруха…

И тут Максим примолк.

А действительно, почему хоть где-нибудь да обязан оказаться какой-нибудь недочёт? Юноша не хотел кривить душой и признавался в этом честно, что определённые ожидания от сельской местности — да что там определённые, вообще все — у него в сознании сложились по образу и подобию деревень из родной страны. Половина заброшена, другая угасает на глазах — в государстве, где годами не могут починить единственный пешеходный мост через реку, соединяющий деревню и продуктовый магазин, где пенсионерам приходится по пояс заходить в ледяную воду зимой, чтобы купить хлеба, крохотные селения по определению не могли выглядеть так, как здесь.

Но в Паберберде же всё по-другому. В Паберберде монархия, здесь каждый клочок населённой земли облагорожен и окружён заботой не только местного населения, но и правящей династии. Здесь нет всеобщего стремления переехать в большой город, здесь люди — по-прежнему крестьяне, живущие тем, что смогут вырастить или поймать. И если Путник правильно помнил уроки истории, в средние века крестьян было процентов восемьдесят от общего населения каждого королевства, на вот таких вот маленьких сёлах держалась — и держится и здесь, судя по всему — экономика целой страны. Так почему их дом — их святыня, выстраданная ежедневным тяжким трудом на полях и на пастбищах, должна у стороннего наблюдателя вызывать жалость или тоску?

«Да потому что здесь идеально, — шепнул на грани слышимого правдивый голос Стёпы в его голове. — А идеального не существует».

— Ладно, поедем-ка, Максим, — поставив кувшин на порог, сказал здоровяк, вышел из-под спасительного крыльца на яркое утреннее солнце и сладко потянулся. — Немного осталось до Эпиркерка. Останавливаться нигде нужды нету, так что, быть может, даже к ночи доберёмся…

— Не смей, — парень сплюнул трижды через левое плечо и постучал по деревянному дверному косяку. — Ни слова про безопасный маршрут без остановок. Сглазил уже.

— О-хо-хо, так ты, подлеток, в приметы веришь? — глаза кузнеца блеснули. — Не ведал я, что они у вас есть, в вашем мире.

— Есть, и много, — Макс нахмурился: он понятия не имел, только ли в России существует такой культурный феномен, как примета, а потому привирать не стал: — Про другие страны ничего сказать не могу, сам не в курсе, но в моей в них до сих пор верят. Хотя у прогрессивного общества они считаются пережитками прошлого.

Объяснять, кого причисляют обычно к «прогрессивному обществу», он не решился. На всякий случай. По вполне типичному рассуждению среднестатистического жителя города-миллионника, кто-то вроде Каглспара на прогрессивного человека не тянул, а оскорблять товарища на ровном месте — поступок не только необязательный, но и гадкий.

Они медленно отвязывали отдохнувшую за ночь от неприятных приключений Плушу от колышка, слушая, как на лугу протяжно мычат коровы, как с шипением носятся гуси друг за другом, как стучит в колодце неподалёку деревянное ведро, и во всём этом деревенском великолепии душе Максима захотелось петь. Он почувствовал, словно за его спиной раскрываются крылья, словно воздуху тесно в его груди и хочется кричать, чтобы выпустить голос на прогулку, и мир вокруг стал необычайно сладким и родным. Парень знал из учебников и рассказов ныне покойной прабабушки, что примерно таким же был уклад его предков, и понял, что на волю рвётся не крик из его глотки, а его кровь. Генетическая память, в существовании которой до сих пор сомневаются — память, передающаяся неуловимо, необъяснимо, память куда более крепкая, чем-то, чему учат родители или окружение.

Встреча с Падальщиками осталась глубоко и далеко позади, будто случилась когда-то давно и вообще не с ним, а в этом моменте было только бесконечное голубое небо удивительной сияющей красоты и трава, щекочущая оголённые щиколотки. Была Плуша, задорно бодавшая его покатым носом в плечо, были капустницы, порхавшие от одной гортензии к другой, был дикий плющ, поросший так густо, что в некоторых местах не просматривался фасад таверны.

И предвкушение. Сладостное предвкушение того, как он ворвётся в новый мир со своими невероятными возможностями и, пожалуй, будет способен поразить ими даже Захарию. Ведь тот в своё время людей прикосновениями сжигал заживо, а Макс умудрился взорвать четверых Падальщиков, разметать по всей округе как ребёнок мечет конфетти — и не касался ни одного даже близко! Два Путника, уничтожающие жизнь с лёгкостью, обязательно должны найти общий язык, ведь так?

Вернулось ощущение всемогущества, пьянящее голову. Что ему там, в сущности, осталось сделать до полного триумфа? Немного практики, немного древних книг и свитков — или как там магистр Хаоса хранит свои знания, в каком формате? — и всё. А дальше — грандиозная победа над любыми трудностями и…

И возвращение домой.

— Ты погляди-ка, экие молодцы! — присвистнул вдруг кузнец, указывая куда-то вбок. — Вот что монета-то животворящая творит.

Макс посмотрел в направлении, указанном Каглспаром, и приметил двух молодых парней, оттаскивающих ворох веток подальше от их телеги. Дно повозки Спара уже было обложено толстым слоем хорошо утрамбованной соломы. Работяги покивали им приветственно, не отвлекаясь от работы, и вскоре вместе с охапкой ветвей удалились вниз по дороге, довольно насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик. Невзирая на довольно высокую уже температуру воздуха и физический труд, ни пятна на их рубахах юноша не заметил, и предательское ощущение неестественности происходящего вновь посетило его голову.

— А я ж, поди, токмо что хозяйку попросил нам подстилку соорудить, — довольно заметил Спар, подводя кобылу к оглоблям телеги. — Шустро они, ладные ребята.

— Слушай, — провожая массивные широкоплечие фигуры взглядом, в задумчивости протянул Макс. — Ты вообще часто тут бываешь? В смысле, в этой деревне?

— Доволе, — кузнец кивнул.

— А кто тут местная власть?

— Король Хэдгольд сам и есть, — он посмотрел на младшего товарища как на простуженного. — Дикий экий вопрос.

— Да нет, я имею в виду, в этой деревне есть кто-то вроде… мэра?

— Староста-то? Имеется, как ж ему не быть. Шестой десяток разменял, Пульвеник-то, а всё носится как кот с клубком, суетится, хлопочет. Кунвара — хозяйка двора, на котором мы ночевали — дочка его. Ладно, Максим, трогаем — пихай суму да поехали.

Поразительно всё-таки, как слово на человека действует. Казалось бы, просто набор звуков, несущий в себе определённое значение и следующий за ним нарратив, а сколько эмоций может перевернуть с ног на голову одним своим появлением. Вот и у Макса всё резко оборвалось внутри, похолодело и осыпалось подобно корке льда с лобового стекла автомобиля.

— Ты чегой бледный эдакий?

Со всеми этими грёбанными встречами с чудовищами, со всеми этими ночными путешествиями, изматывающим заселением и мечтами о собственном величии он так замотался, что выпустил из головы самое важное. Он совершенно забыл про сумку.

— Максим, не пугай меня. Сызнова в припадке биться станешь? Поведай, что стряслось.

Он оставил её в телеге. В никем не охраняемой телеге на заднем дворе постоялого двора. На всю ночь.

— Я, кажется, вещи в комнату вчера не забрал, — мяукнул Макс жалобно и испуганно, не отрываясь глядя на повозку, словно она была заколдованная и в любой миг могла на него с осуждающим воплем броситься.