Чтение онлайн

– А у меня полушубок тоже весь расхудился, - заметил Санька. Он сидел еще за столом, вылавливал из глиняной миски бараньи куски крошенки и аппетитно обгладывал кости. К ужину мальчик опоздал - водил на вечернюю проминку Ястреба, которого он так любил, что мог пропадать на конюшне целыми днями. Он то и дело подкладывал Ястребу сенца, таскал украдкой куски хлеба, смахивал с его и без того гладкой шерсти малейшую соринку.

– Плохая у тебя шубенка, Сашок, правда. Скажу папаше, чтобы новую пошил, - работая иглами, отозвалась Стеша.

– Значит, я у вас так и навовсе останусь?

– А разве тебе у нас плохо?
– спросила Стеша.

– Хорошо. Вот в школу ба...
– вздохнул мальчик.

– Будешь ходить.

– Опоздали, теперь меня не примут...

– А может, и примут. Нагонишь. Ты головастый, - сказала Стеша.

– А кто же будет тогда скотину убирать, назем чистить?

– Все, сообща. Не целый же день ты будешь в школе торчать.

– Оно конешно...
– по-взрослому подтвердил Сашок. Поблагодарил молодую хозяйку и отодвинул миску. У Лигостаевых ему было на самом деле хорошо: тепло и сытно.

Вошел Петр Николаевич и внес новое необделанное ярмо. Повесив дубленый полушубок на гвоздь, достал из-под кровати топор и начал обтесывать березовую болванку.

От стука в комнате замигала на столе лампа, в горнице застонала Анна Степановна, в зыбке заплакала маленькая Танюшка.

– Да что же вы, папаша, места, что ли, не нашли для этой арясины? подходя к зыбке и расстегивая грудь, раздраженно проговорила Стеша. Прямо уж не знаю...

Петр Николаевич виновато опустил топор. Поднявшись с чурбака, на котором обтесывал арясину, он взял ее с пола и прислонил к печке. После стычки с сыном он на самом деле не находил себе места. В бане мылся с Сашком. Ужинал один: проголодался и закусил в одиночестве. От общего ужина отказался. Долго потом сидел у постели Анны Степановны, с грустью смотрел на ее исхудалое, бессмысленное лицо. Позже вышел в хлев, бросил коровам пласт сена, обнял сучкастую осокоревую соху и заплакал - хлипко и бурно. Отвернулась от него жизнь, не светлым днем стала заглядывать в душу, а темной, непогожей ночью. Кажется, что теперь постоянно завывает в трубе беспокойный степной ветер, уныло и сумрачно шелестит на дворе съежившимися листьями корявый лигостаевский вяз. А ведь совсем еще недавно; этой же весной, сидела под ним Маринка и весело распевала свои девичьи песни.

Где она теперь? Петр Николаевич взял веник, смел вихрившиеся стружки к печи. Чурбак и топор снова засунул под кровать. Закурил и присел к столу, соображая, куда бы ему сходить и спокойно докоротать этот тяжкий, угнетающий душу вечер.

Стеша возилась с ребенком. Танюшка, выпростав розовые ножонки, причмокивая, сосала грудь.

– Да ты что, окаянная?
– вскрикнула вдруг Стеша и дала Танюшке шлепка. Ребенок заплакал.
– Моду взяла кусаться... Я тебе, шельмовка!

– Перестань, Степанида, - не выдержал Петр Николаевич.
– Не трогай девчонку... Это еще что?

– Только вам можно. Вы вон сегодня чуть своего сына бревном не хрястнули. Это как, папаша?
– Стеша злыми глазами посмотрела на свекра и отвернулась.

Петр Николаевич часто задышал и несколько раз глубоко вдохнул махорочный дым. Сашок еще ниже склонил белесую головенку над старым, замусоленным учебником Баранова, наверное, в десятый раз перечитывал стихотворение: "Вечер был, сверкали звезды, на дворе мороз трещал".

– Не твое это, Степанида, дело, - попробовал Петр Николаевич урезонить сноху.

– Не за себя говорю, а за мужа! Вы вон коня пожалели... Незнамо для кого бережете... Один сын, а какая на нем справа?
– беспощадно хлестала словами Степанида.

– Ты замолчишь или нет?
– Петр Николаевич накрыл тяжелой ладонью стол и поднялся.

Стешка впервые видела его таким и женским чутьем угадывала, что свекор стыдится своего сегодняшнего поступка. Немудрым умишком своим она приняла это за признак слабости и закусила удила.

– Не замолчу, папаша! Вон берите ярмо и меня уж заодно!

– Ты дура, Степанида, и муж твой дурак... Не трогал я его еще пальцем, довел он меня... А уж трону, так не дай бог...

Петр Николаевич перекрестился, бросил в помойное ведро цигарку и направился к порогу. Снимая с гвоздя полушубок, он так посмотрел на сноху, что от черноты его глаз у Стешки захолодало под сердцем...

Дверь открылась. Вернулся Гаврюшка. Дыхнув на отца знакомым запахом папиросы, которую украдкой сунула ему жена, сказал ехидно:

– А к тебе, тятя, гостек пожаловал...

– Кто?

– Не сразу угадаешь.

– Да говори кто?
– нетерпеливо спросил Петр Николаевич, чувствуя, как затомилось что-то в груди.

– Твой Тулеген-бабай... А с ним Микешка... Каких-то лошадей привели.

– Не хватало еще этих гостечков!
– буркнула Стешка.

– Ставь самовар!
– жестко и властно приказал свекор и, накинув на плечи полушубок, вышел в сени.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

...Самовар закипел быстро. Тулеген-бабай заговорил только после третьей пиалы. Микешка, выпив пару чашек, вылез из-за стола и присел с Гаврюшкой у порога. Дым выпускали в приоткрытую дверь и тихо говорили о предстоящей службе.

Степанида, убаюкав девочку, разливала чай.

Петр Николаевич и Тулеген разговаривали по-казахски. Понимал их только Микешка.

– Вот, Петька, привел я две кобылы. Самые лучшие кобылки, весной по жеребенку притащат. Во всей орде не будет таких жеребят, - вытирая сморщенное лицо чистым полотенцем, тянул Тулеген-бабай.

– Куда ты их ведешь?
– спросил Петр.
– На базар, что ли?

– Какой там базар!
– переходя на русский язык, продолжал старик. Сюда привел...

– А сюда зачем?

– Это уж ты думай, что с ними будешь делать... Наливай-ка, девка, ишо чашка... От спасиб тебе. Больна уж чай хароший!
– покрякивал Тулеген.

– Ты что, бабай, шутить приехал?

– Какой шутка, Петька? Правду говорю. Тебе кобылки привел... Бери, друг, бери. Сена у тебя много?

– Я тебя не понимаю, старик. Что ты хочешь?
– спросил Петр Николаевич, начиная сердиться.
– Купить я не могу, денег у меня нет...

– Не надо денег. Так бери... Если ты не возьмешь, так Беркутбаевы возьмут. Мирза уже давно глаза пускает... А я их лучше зарежу, собакам махан брошу, а им не дам.

– Ты говори, что случилось?
– Петр Николаевич давно понял, что старик приехал неспроста и не хочет все сразу выложить.

– Пока ничего не случилось. Я старый человек, борода уж совсем белая, помирать скоро буду, зачем такой большой косяк? Мне совсем мало надо, Петька...

– Я, друг мой, тоже ничего не хочу, - мрачно проговорил Петр.

– Плохо ты, Петька, сказал... Зачем так говоришь - ничего не надо? У тебя сын есть, сноха есть, маленький девка есть. Нельзя тебе так говорить, - покачал головой Тулеген.