Чтение онлайн

— Шалун, но какой изобретательный!

— Способный, даровитый мальчик. Легко все усваивает. Любит и умеет слушать, сам увлекательно рассказывает. До школьного порога сорвиголова — в классе внимателен, любознателен, прилежен. Боже упаси, чтоб кому-нибудь помешал.

До чего ж интересно каждый день узнавать новое, замечательное! А все, что он узнавал, было замечательным, хоть буквы, хоть дважды два, потому что все он открывал для себя с восторгом — как бы с распростертой душой. С гордостью чувствовал, как становится сильнее. Еще вчера не мог прочесть вывеску на духане, а сегодня... А завтра и книгу прочтет!

Без конца задавал вопросы, озадачивая учителей необычной для его сверстников пытливостью, поражая памятью. Если на прошлом занятии что-то оставалось ему неясным, то уж сегодня не отстанет, пока не выведает все «до точки». Любит писать. Любит читать и слушать, когда читает первый его учитель — уважаемый батоно Виссарион. Особенно нравятся рассказы о природе, о грозных ее явлениях — извержениях вулканов, наводнениях, землетрясениях. Слушаешь, и так жутко делается, что невольно зажмуришься, и упоительно — хочется самому побороться, как те люди, что жили до тебя, что не сдались, выстояли, победили.

Больше всего увлекают мальчика история, естествознание, география. С удовольствием воображает себя то в океане, то в песках Сахары, то на Северном полюсе. Только закон божий не любит. Старается увильнуть от занятий почтенного мамао — батюшки Чумбуридзе. Но поди отвертись от закона божьего в церковно-приходской школе. Впрочем, слушая вполуха библейские легенды и притчи, можно подумать о том, например, почему у дяди Дато так много всего — и земли, и кукурузы, и денег, а у соседа, пришедшего косить траву, не хватает на рубашку для сына. Почему, когда Серго дарит мальчику свою рубашку, дядя косится настороженно, а добрейшая тетя Эка говорит: «Всех голых не оденешь, всех голодных не накормишь»?

Почему, зачем так? Разве земля, большая и прекрасная земля наша бедна? Разве люди не работают на ней, обливаясь потом? Как здорово было бы дать всем, всем, кто работает, и красивую одежду, и сладкую кукурузу, и виноград — сколько душа пожелает!

С учителями ему везло. Уважаемый батоно Виссарион был вдумчивым и опытным педагогом. Когда Серго поступил в школу, Виссарион учительствовал уже седьмой год. Но главное — он любил детей, умел незаметно для них заставить серьезно работать.

Священник, почтенный мамао Чумбуридзе, оказался весельчаком, жизнелюбом, острословом. Весьма вольно толковал библейские легенды и притчи, от чего они походили на анекдоты. С первых дней он не скрывал от Серго симпатию, одобрял за то, что смекалист, улыбчив, неленив, за то, что наделен живым разумом и наблюдательностью, прощал озорство и недостаток почтения к вере, называл не иначе как Сержан.

Однажды после занятий Серго поймал козу и на виду у товарищей важно воссел верхом. В это время из дверей показался батюшка. Необычный для Гореши всадник загородил ему дорогу, покосился на притихших мальчишек, спросил, кого больше на свете — дьяволов или ангелов.

— Если тебя, сын мой, добавить к дьяволам, их окажется больше.

Не раз отец Чумбуридзе предсказывал:

— Кто доживет — увидит, что этот маленький Сержан станет большой личностью.

Способности Сержана отметил сам надзиратель церковно-приходских школ губернии. Он предложил, чтобы одаренный мальчик продолжил образование в том учебном заведении, какое выберут родные. Они выбрали школу, где учительствовал любимец и гордость обширной семьи Симон Георгиевич Орджоникидзе.

Недруги так отзывались о нем: «Грузинский народоволец, волчий билет ему обеспечен, умрет под забором» — и строчили на него доносы. Друзья говорили: «Прогрессивный интеллигент, народный в подлинном смысле учитель». Суть всего этого пока что не очень была ясна Серго, но он уважал Симона.

Верноподданные коллеги, сторонясь и побаиваясь Симона, следили за ним. Ведь он — шутка ли?! — учит детей грузинскому языку, что строжайше запрещено их императорским величеством.

После очередного доноса попечитель Кавказского учебного округа граф Ренненкампф великодушно не прогнал Симона умирать под забором с волчьим билетом в кармане, а строжайше предупредил и перевел в Белогорское училище — неподалеку от Гореши. Но и здесь Симон не унялся. Родной край называл не иначе как Сакартвело. Как принято в Грузии, только трех человек величал без отчеств: Шота — Руставели, Илья — Чавчавадзе, Акаки — Церетели. И Серго казалось, будто все они были близкими друзьями учителя. Симон Георгиевич умело направлял его чтение: первое место классикам — Гурамишвили, Пшавеле, Казбеги, Пушкину, Грибоедову, Шевченко. И конечно, больше всех волновал Руставели. Верно, потому что стихи «Витязя в тигровой шкуре» больше всего созвучны душевному ладу Серго.

Кто друзей себе не ищет, тот враждует сам с собой...

Что раздашь — твое, что скроешь, то потеряно навек...

Смелость, счастье и победа — вот что смертным подобает!

Как-то Серго спросил Симона Георгиевича:

— Почему вас называют националистом?

— Националистом? Какая пошлость! И какая гадость! Послушай, бичо, за меня тебе ответит властитель наших дум, наш дорогой Акаки. Всегда помню его слова. Разбуди меня ночью — присягну ими. Вот они:

«Из слов Шевченко я впервые понял, как нужно любить свою родину и свой народ...» Ты слышишь, бичо? Из слов Шевченко! «Прежде всего я грузин, так как я рожден грузином, но это не означает того, чтобы я стремился построить свое счастье на несчастье другого народа. Моей мечтой является всеобщее счастье всех народов». Ты слышишь, бичо? Всех!

В училище Серго встретил Самуила Буачидзе. Сначала было одно сочувствие к нему: отец его, крестьянин соседней деревни, сидел в тюрьме за то, что заготавливал дрова для своей большой семьи в казенном лесу. Потом сдружились. Самуил много читал, интересно думал. Как Серго, он увлекался историей. Любимый его герой, Георгий Саакадзе, поднял восстание против шахского ига за свободу народа. Страдая, рассказывал Самуил о том, как после поражения Саакадзе бежал в Турцию, а там его казнили.

От Самуила Серго впервые узнал имена Чернышевского, Добролюбова, Салтыкова-Щедрина, слова «революционеры», «демократы». Самуил сочувствовал тем, кто «устает на работе так, что мясо от костей отходит, а живет хуже собаки». Когда он вспоминал своего отца, у Серго слезы наворачивались на глаза и кулаки сжимались. «Ну, погодите,— грозил он кому-то еще неведомому, но воплощавшему начала зла и горя,— дайте срок!..»

Случай не заставил ждать. В училище пожаловал попечитель Кавказского учебного округа сиятельный граф. Он заявил:

— Мужицкие дети, сколько их ни учи, останутся тупицами. Дворянскому сыну расти — умнеть, крестьянскому — ослеть.

И тогда крестьянский сын Самуил Буачидзе, бледный, встал, крикнул срывавшимся голосом:

— Ложь!

— Эт-то еще что за петух?! — изумился граф и повелел немедля исключить дерзкого «бунтовщика».

«Лучше умереть, чем смириться!» Серго вскочил на парту:

— Пусть исключают всех, или никого!

Того, что последовало, еще не видывали старые стены училища. Свист. Призывные выкрики. Стук — словно барабанная дробь. Заперли входную дверь, завалили ее партами, забаррикадировали лестницу на второй этаж.

Серго сорвал со стены портрет молодого царя и с воодушевлением начал топтать. Потом подскочил к окну, хватил по стеклу, крикнул стоявшим внизу учителям:

— Верните Буачидзе, не то все уйдем!

Смотритель училища отрядил для переговоров с «бунтовщиками» батюшку, но тому не отперли дверь. Серго снова потребовал:

— Пусть придет Симон Георгиевич, его впустим.

Переговоры были недолгими. Симон Георгиевич несколько успокоил ребят, пообещал уладить дело — и сдержал слово. Самуила не исключили. Никто не был наказан — даже Серго, столь непочтительно обошедшийся с портретом царя.