Чтение онлайн

Вдруг Алтунов отбросил пешню:

— Э-эх! Пропадать, так с музыкой! — кинулся на Сергеева, стоявшего у края проруби, сшиб в воду.

Сергеев цеплялся за лед, отчаянно бил руками по воде. Рядом с ним барахтался Алтунов, старался утопить. Но тулуп Сергеева вздулся спасательным кругом. Опомнившиеся конвоиры баграми выволокли и жертву и покушавшегося. Сергеева тут же — в галоп! — угнали отогреваться. Алтунова принялись топтать. Гулкие «хэк!.. хэк!..» содрогали морозный воздух, словно кто-то колол дрова.

— Они же его убьют! — Серго рванулся на выручку.

Но тут же — удар прикладом в плечо, другой — в грудь. Нет! Все равно! Лучше погибнуть, чем видеть, стерпеть... Превозмогая страх и боль, шагнул к стражникам, избивавшим Алтунова. Двое товарищей схватили за руки, с трудом удержали:

— Опомнись! И тебя измолотят, скажут: напал на конвойных...

— Всем в крепость! — командует старший конвоир.

Колонна униженных, обезличенных, оскорбленных людей растягивается по ликующе синим, и голубым, и розовым снегам. Тяжелые взгляды потрясенных, но ко всему безразличных мучеников. Тяжкая поступь огруженных цепями ног. Когда раздается команда: «Шире шаг!» — у кого-то еще находятся силы огрызнуться. Но:

— Поговори у меня!..

В камере только и разговоров, что об Алтунове, о Сергееве. Похоже, и в остальных «номерах» так же. То с одной стороны, то с другой, то снизу, то сверху слышится пение:

Вставай, поднимайся, рабочий народ...

Серго знал, начальство побаивалось революционных песен. Потому-то и затянул с таким азартом:

Слезами залит мир безбрежный,

Вся наша жизнь — тяжелый труд,

Но день настанет неизбежный...

В камеру вбежал дежурный надзиратель:

— Прекратить! По-хорошему предупреждаю!

Но все арестанты разом подхватили:

Лейся в даль, наш напев! Мчись кругом!

Над миром наше знамя реет,

И несет клич борьбы, мести гром...

Ворвались три стражника, щедро наделили подзатыльниками и зуботычинами. Но Серго злее всех кричал:

— Пока не явится начальник тюрьмы, не прекратим!

Вскоре — уже вечерело — в мятежную камеру пожаловали их сиятельство барон Зимберг. Розовощек, белокур, похож на императора Александра Первого, каким Серго представлял того по портретам. Палаш, пуговицы, генеральские погоны — все сияет и сверкает. Пение тут же прекратилось, и арестанты встали навытяжку.

Барона шлиссельбуржцы боялись и уважали. Обычно солдаты с опаской ждали: вот каторжник выкинет что-то. Каторжники знали, что их побаивались. Это возбуждало стремление покуражиться. И в то же время нравились лишь начальники, не боявшиеся арестантов. Когда они замечали, что Зимберг ходил по крепости без охраны, это приятно поражало их. Если что-то среди них назревало, то в присутствии барона никогда не прорывалось. Надеясь на это, как на верное средство укрощения страстей, барон и явился в камеру. Острыми, ощупывающими глазами без труда определил в Серго зачинщика, обратился к нему почти вкрадчиво:

— Напрасно изволите беспокоиться. Хотя вы и лишены прав состояния, государь милосерд. И мы, слуги его, радетельны. Да-с. Вы — человек идеи, готовый за нее, так сказать, на крест. Я умею это ценить. О вас мне все известно. Да-с. В январе минувшего, тысяча девятьсот двенадцатого, златоглавая Прага была осчастливлена невиданным наплывом российских большевиков. Конференция, собранная не без вашего усерднейшего содействия, возродила партию, определила направление дальнейшей работы. В Центральный Комитет, возглавляемый Ульяновым, был избран и «товарищ Серго». Самый молодой, кстати, среди всех избранников. Для проведения практической работы на территории нашего отечества в Праге было образовано Русское бюро, куда также был введен и «товарищ Серго». Прямым результатом упомянутой практической деятельности и явилось его пребывание в наших пенатах.

— Хм! Остроумно. Да, я практик, господин барон. Люблю жизнь, люблю работу.— Серго заговорил без прежней усмешки.— По-моему, Россия больше всего страдает от недостатка людей, способных делать дело. Поминутно жалуются, что у нас нет людей практических... Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща — а очень часто и в конце — считались в обществе не более как дураками — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное...

— Прекратить большевистскую агитацию!

— Это не я, ваше сиятельство. Это Достоевский агитирует, Федор Михайлович. Вот, извольте, его роман «Идиот» — просмотрено и дозволено особой цензурой для тюремных библиотек...

— Феноменальная память! — заметил кто-то за спиной.— Три вечера всего подержал в руках...

— Идиота из меня строите! — вспылил барон, но осекся.— Бог ведает, что вы тут заучиваете... Изобретатель и гений выискался! Не много ли на себя берете, «товарищ Серго»? Хотя бы цените ту обстановку, в коей содержитесь. Наша тюрьма отвечает всем требованиям. Где еще видели тюрьму с паровым отоплением, с теплыми ватер-клозетами, с той же библиотекой, наконец?

— Бесспорно, ваше сиятельство. С вами надо бы согласиться, когда б не одна мелочь. За девятьсот седьмой — девятьсот девятый в наши комфортабельные тюрьмы поступило двадцать восемь тысяч осужденных за то, что стремились делать добро для отечества. Из них семь тысяч пятьсот казнены. А сколько вынесено вперед ногами по милости жрецов культуры, подобных Сергееву?

— Н-да-с... Тому, кто уверовал, что дважды два пять, бессмысленно втолковывать таблицу умножения! Чего добиваетесь?

— Увольнения надзирателя Сергеева.

— И только-то?! — Барон усмехнулся так, точно ему предложили отрезать правую руку.— И всего-то?!

— Но он, согласитесь, не гармонирует с вашей тюремной благодатью, с этими камерами, ватер-клозетами...

— Зато он вполне гармонирует с людьми, которых следует признать нравственно заразными. Впрочем... Обстоятельства дела будут расследованы. Да-с. Каждому — свое. У нас в Шлиссельбурге ничто не остается без последствий. Вы убедитесь в этом незамедлительно.— Обернулся к сопровождавшей свите: — «Изобретателя и гения» — в карцер.— Удалился, исполненный собственного достоинства.

Кажется, куда уж ниже опускаться, ан, еще больше унизили его. Рядом — ни души. Стражник за глухой дверью, конечно же, давно спал, плотно поужинав.

«Корабль, плывущий неведомо куда. Или тонущий? И ты — в трюме — без оконца, без проблеска света, запертый наглухо. Все поправимо, кроме зла. А зло... Окружает. Душит. Стало содержанием жизни.

Покорнейше, господин барон, благодарю за предоставленное место. Каменных мешков в вашем богоугодном заведении предостаточно. Различные, на любой вкус, они все одинаково щедры на туберкулез, воспаление легких, катар желудка, ревматизм, а подчас и психические расстройства. Об этом мне рассказывали кандалы товарища: трое суток погостили в карцере — и поржавели. Кандалы железные. Что с них взять? Не ценят попечительство начальства. А вот живые пациенты вкушают здесь этакое умиротворение, что потом ваши ангелы-хранители выносят их отсюда на руках».