Чтение онлайн

«ГЕНЕРАЛ КУРКОВ ОЦЕНИЛ ДОРОЖНЫЙ БУЛЬОН МОЛОДОГО РЕСТОРАТОРА»

Я сел на кровати, забрал у неё одну газету и начал читать. Журналисты, как всегда, соврали местами, преувеличили почти везде, добавили романтики, которой не было, и сделали из меня то мецената, то изобретателя, то чуть ли не защитника простого люда с огнём в руках. Но главное они написали правильно: люди попробовали, люди удивились, люди захотели узнать, когда продукт поступит в продажу.

— Ну? — спросила Екатерина.

Я перечитал заголовок ещё раз, потом откинулся на спинку кровати и впервые за несколько дней позволил себе улыбнуться без тревоги.

— Это успех, Катя.

Почтовый ящик я проверил почти случайно, уже выходя из квартиры. Вернее, это сам я себя убедил в том, что случайно в него заглянул, хотя всем естеством ждал целой охапки писем. Слишком уж хорошо я помнил, как в прошлой жизни после удачного публичного события начиналась вторая волна — письма, звонки, предложения, приглашения, угрозы, просьбы о комментарии и люди, которые ещё вчера не знали твоего имени, а сегодня уверяли, что всегда верили в твой талант.

Здесь всё оказалось почти так же, только вместо электронной почты — плотные конверты, сургуч, визитные карточки и запах типографской краски.

Я вытащил пачку писем, пролистал глазами адреса и едва удержался от усмешки. «Столичный Вестник», «Московские ведомости», «Купеческий листок», «Голос столицы», ещё несколько изданий помельче, а между ними — конверт из грубой красноватой бумаги с печатью в виде поднятого кулака на фоне заводской трубы.

«Красный Июль».

— Интересно, — сказал я.

Екатерина, уже надевшая перчатки, обернулась.

— Что там?

— Газеты. Много газет. И среди них, кажется, откровенно левое издание.

Она подошла ближе, увидела конверт и нахмурилась.

— «Красный Июль»? Осторожнее с ними. Газета шумная, неприятная, но читаемая среди рабочих и студентов. Название, как я понимаю, в честь ганноверского восстания.

— Ганноверского?

— В июле тысяча девятисотого года рабочие в Ганновере подняли бунт после расстрела стачки. Потом всё это подавили, правда, город четыре месяца перестрелки разрывали. Другие немцы, французы и наш император даже думали туда контингенты вводить, но как-то всё утрясли, замяли без открытого вмешательства. Но для левых кружков тот июль стал почти священной датой. Ты не помнишь?

— Помню обрывками, — привычно соврал я, убирая письма во внутренний карман. — Разберусь в ресторане. Сейчас не хочу терять время.

На самом деле письмо от «Красного Июля» заинтересовало меня куда сильнее остальных. После вчерашней стачки, после дубинок, после мальчишки на мостовой и моего бесплатного бульона левые могли увидеть во мне либо полезного дурака из дворян, либо возможность поговорить с человеком моего сословия, который хотя бы на один день оказался не по другую сторону дубинки. И то и другое было опасно, но опасность не гипотетической полезности.

Сергей уже ждал у машины. Екатерина села рядом со мной, и Руссо-Балт покатил к ресторану, а я всю дорогу перебирал письма пальцами через ткань кармана, пытаясь понять, сколько же разных сил теперь начали на нас смотреть.

У входа в ресторан нас встретил швейцар, сияющий так, будто именно он изобрёл сухой бульон, обезоружил стрелка и лично пожал руку генерал-майору Куркову. Впрочем, причина стала понятна сразу, стоило войти внутрь.

Все столы были заняты. Не «почти все», не «для утра хорошо», а именно все. В зале гудели разговоры, звенела посуда, официанты двигались с опасной скоростью, удивительно легко лавируя между столов с многочисленными подносами, стабильность которых противоречила законам физики. За столами сидели купцы, чиновники, несколько офицеров, дамы в модных шляпках, пара студентов, какой-то бородатый журналист с блокнотом и даже трое людей, которых я по одежде скорее отнёс бы к зажиточным мастеровым, чем к привычной ресторанной публике.

Газеты точно сработали. Но уже через несколько шагов я заметил столик у окна, где сидела девушка, резко выбивавшаяся из общего шума. Не потому, что была слишком громкой или нарочито роскошной. Наоборот, в ней было то редкое спокойствие, которое не нуждается в доказательствах. Светлое платье тонкой работы, жемчужная заколка в тёмных волосах, ровная осанка, изящные пальцы на ручке чашки, взгляд внимательный и чуть насмешливый.

Я поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить её имя, и в памяти бывшего Михаила что-то шевельнулось, но не успело оформиться.

— Миша, — шепнула Екатерина, и в её голосе внезапно прозвучало почти восхищение. — Ты видишь, кто к нам приехал?

— Пытаюсь понять.

— Наталья Гладкова. Младшая дочь великих Гладковых.

— Купцы?

— Большое купеческое семейство, очень большое. Они поднялись на торговле с Китаем.

Я моргнул:

— С Китаем? Но Пекин ведь почти закрыл страну от иностранцев.

Екатерина посмотрела на меня как на последнего идиота. Но к такому её взгляду я уже успел как-то привыкнуть, постоянно списывая глупые вопросы на травмы головы. Да и пусть за дурака принимает, главное, что я информацию необходимую получаю.

— Именно поэтому Гладковы так богаты. По слухам, у них есть особый договор с самим цинским императором или с кем-то настолько близким к трону, что разницы почти нет. Шёлк, чай, фарфор, лакированные изделия, лекарственные травы, редкие пряности — всё, что из Поднебесной идёт в Империю официально и дорого, чаще всего проходит через их руки.

Я снова посмотрел на девушку:

— И что она делает в нашем ресторане?

— Обедает, очевидно. А ещё она известна тем, что почти единолично ведёт все благотворительные программы семьи. Больницы, приюты, бесплатные столовые, помощь вдовам и детям рабочих. Для купеческой дочери у неё влияние почти неприличное.

— А вот это уже интересно. Обслужить по высшему порядку, — сказал я ближайшему официанту, который едва не проскочил мимо с подносом. — Столик госпожи Гладковой держать под личным вниманием. Если что-то потребуется — ко мне или к Петру Ивановичу.

Официант кивнул так резко, что чуть не уронил соусник. Нервные они какие-то стали. Я же, поймав взгляд Натальи Гладковой, понял, что скрываться поздно. Она смотрела прямо на меня и явно ждала, подойду ли я сам или решу остаться в стороне. В таких случаях лучше идти первым, пока тебя не поставили в положение приглашённого.

— Добрый день, Наталья… — я сделал крошечную паузу, вылавливая отчество из памяти и подсказок этикета. — Сергеевна. Позвольте приветствовать вас в нашем заведении.

— Михаил Алексеевич Читалов, — девушка обворожительно улыбнулась, — человек, о котором сегодня говорит вся Москва.

Вблизи она оказалась ещё красивее. Не кукольной красотой, не той сахарной миловидностью, которой так легко восхищаться и так же легко забывать, а чем-то куда более опасным для мужского здравомыслия. Тёмные глаза, ясный лоб, мягкая линия губ, и при этом взгляд совсем не девичий, а спокойный, оценивающий, привыкший видеть цену вещам, словам и людям. В двадцать лет она могла бы разбить немало кавалерских сердец просто тем, что улыбнулась бы не туда.