Чтение онлайн

Распутин. Уважаемый учёный. Основатель диагностической шкалы. Мир, дорогой мой, ты сегодня снова победил.

— Пять из десяти, значит, — повторил я, чтобы не выдать лишнего.

— На данный момент. Однако есть странность. Не все артефакты дали точные значения. Видите? — он показал на мечущуюся стрелку. — Потенциал нестабилен. Один прибор даёт четыре с половиной, другой — почти шесть, третий вообще отказывается фиксировать предел. Это бывает при травматическом раскрытии. Силы могут измениться.

— В лучшую сторону?

— Или в худшую.

— Прекрасно.

— Вот теперь мы наконец сошлись во мнении.

Доктор снял с меня браслеты и пластины. Искры на пальцах моментально потухли, оставляя после себя только лишь призрачное покалывание. Сам же врач сел за свой стол, взял металлическое перо и вывел несколько надписей на бумажном листе.

— Что мне делать?

— Не геройствовать, в первую очередь. Не пытаться метать огонь без надзора. Не использовать дар в раздражении. Лучше вообще не думать о том, чтобы постигать глубины магических сил без надзора учителей. Если нужен такой специалист, то я готов порекомендовать.

— Нет, спасибо. Пока времени для этого нет, так что, может быть, позже.

— Хорошо. — Доктор нисколько не обиделся отказу, лишь сделал пару росписей на листе, который и сунул мне в руки. — Можете расплатиться на регистратуре. Вам, как постоянным клиентам, скидка.

— Спасибо.

Я вышел и коротко пересказал обеспокоенной сестре, что ничего особого не случилось, а способности мои сложно назвать чем-то запредельным. Она не поверила сразу, тут же схватилась за листок, буквально пожирая его глазами, но когда дочитала, то немного успокоилась, после чего, предварительно оплатив услугу, мы вышли из больницы. Как потом мне стало понятно, оплата медицинских услуг в стране была с весьма своеобразной системой. Человек высшего сословия должен был обязательно оплатить услуги, тогда как иному подданному короны частично услуга компенсировалась из императорского фонда.

Сергей встретил нас у машины, внимательно посмотрел на меня, потом на Екатерину, но вопросов задавать не стал. Умный человек. Вместо этого открыл дверцу, дождался, пока мы сядем, и только после этого спросил:

— В ресторан, Михаил Алексеевич?

— В ресторан, — кивнул я.

Машина тронулась. Некоторое время мы ехали молча. Москва за окнами шумела обычной дневной жизнью: лавки, вывески, извозчики, трамваи с искрами над крышами, городовые на перекрёстках. Всё казалось почти нормальным, если не считать, что слово «нормально» для этого мира с каждым часом всё больше теряло смысл.

Мы свернули с широкой улицы в промышленный район. Здесь город менялся. Каменные фасады становились проще, окна меньше, воздух тяжелее. Пахло углём, горячим металлом, кислой водой из канав и человеческой усталостью. Над крышами висел серый дым, а в просветах между зданиями виднелись фабричные трубы.

И тут впереди дорога начала забиваться людьми. Сергей замедлил ход.

— Что там? — спросила Екатерина.

Я подался вперёд.

У ворот большого кирпичного производства стояла толпа. Рабочие. Мужчины в потёртых куртках, бабы в платках, несколько подростков почти мальчишеского возраста. Человек двести, может больше. Они не дрались, не ломали ворота, не бросались камнями. Просто стояли плотной массой перед проходной, держа самодельные плакаты и транспаранты.

«ХЛЕБ ДОРОЖАЕТ — ПЛАТА ПАДАЕТ»

«ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ — НЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ»

«ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ — НЕ МИЛОСТЬ, А ПРАВО»

«ПРОФСОЮЗ РАБОЧИМ»

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

— Остановите, Сергей Семёнович.

— Михаил Алексеевич…

— Остановите.

Сергей нехотя подвёл машину к краю мостовой. Екатерина бросила на меня тревожный взгляд, но ничего не сказала.

Из толпы слышались голоса:

— Детям жрать нечего!

— Плату урезали, а мука опять вверх пошла!

— Четырнадцать часов у станка! Да мы не железные!

— Хозяин пусть выйдет!

На ступенях проходной стояли несколько приказчиков и заводская охрана. Охранники держались мрачно, но пока не лезли. Стачка была мирной. Тяжёлой, злой, но мирной. Оружия, по крайней мере с моей точки зрения, видно не было.

— Миша, — тихо сказала Екатерина. — Нам лучше уехать.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент толпа качнулась. С дальнего конца улицы донёсся топот копыт.

Появились жандармы. Сначала конные, с длинными дубинками, на крупных конях. За ними бежала куча пеших, но на их плечах уже были видны фигуры винтовок. Их было не так много, но хватило, чтобы шум толпы изменился. Люди перестали кричать разрозненно. В голосах появился страх.

Офицер на гнедом коне выехал вперёд.

— Разойтись! — крикнул он. — Сборище незаконно!

— Мы мирно стоим! — ответил кто-то из рабочих. — Нам бы хозяина!

— Разойтись!

— Плату верните!

— Обед дайте!

Кто-то поднял плакат выше. Офицер даже не стал ждать третьего предупреждения. Он резко рубанул ладонью воздух. Конные двинулись.

Первый удар пришёлся по краю толпы. Лошадь грудью врезалась в людей, те посыпались назад. Женщина упала на мостовую, кто-то попытался её поднять, но получил дубинкой по плечу. Дерево глухо стукнуло по кости, и человек закричал. Дубинки опускались на спины, руки, головы. Плакаты ломались с сухим треском. Рабочие, ещё минуту назад стоявшие плечом к плечу, начали метаться. Кто-то пытался закрыться локтем. Кто-то бросился к воротам. Кто-то, наоборот, кинулся помогать упавшим и тут же получил сапогом в живот.

В этот момент к машине подскочил жандарм. Лицо красное, злое, на усах слюна, в руке дубинка.

— Эй! Чего встали? Убирайтесь отсюда! Живо!

— Здесь дворяне, — жёстко сказал Сергей.

— Хоть сам государь! Проезд освободить! Или под раздачу попадёте!

В ресторан мы вернулись уже другими людьми, хотя, если смотреть со стороны, ничего особенного с нами не случилось. Екатерина сидела рядом молча, сложив руки на коленях, но пальцы сжимала так крепко, что костяшки едва не белели. Я же смотрел в окно и видел теперь отнюдь не обычные московские улицы. Яркие вывески, трамваи и искрящие магические кристаллы как-то умудрились отойти на второй план, оставив пред глазами обычного мальчишку, которого перетянули по спине за самую обычную человеческую просьбу. Для меня — самое обычное требование, а для этих людей не иначе как прорыв в правовой области.

Кухня ресторана ударила привычным жаром, запахом бульона и ворчанием Петра Ивановича, который с раннего утра пытался довести нашу тёмную кривую плитку до более благородного состояния. На столе уже лежали новые образцы, тоньше прежних, ровнее высушенные, с аккуратно подрезанными краями, и от них пахло куда лучше моего последнего эксперимента. Звёздин явно не спал почти столько же, сколько и я, но по глазам было видно, что теперь его злость сменилась азартом мастера.

— Ваше благородие, — начал он, едва завидев меня, — я тут покумекал насчёт подачи. Если уж делать ресторанный бульон, который можно увезти с собой, то надо коробочку хорошую, бумагу плотную, печать нашу, подпись кухни и, может, даже маленькую карточку с рекомендацией, как разводить. Чтобы человек понимал, что покупает не сухарь для нищих, а кусочек приличного заведения.

— Нет, — отрезал я.

Пётр Иванович осёкся и посмотрел на меня так, будто я только что плюнул в кастрюлю.

— Как это нет?

— Не ресторанный. Не для господ. Не сейчас.

Екатерина перевела взгляд с меня на шефа, но впервые за всё время не стала вмешиваться. Она, похоже, уже поняла, куда повернулась моя мысль после увиденного у фабрики, и это понимание ей самой давалось тяжело, потому что дворянское воспитание одно, а кровь на мостовой совсем другое.

— Михаил Алексеевич, — медленно произнёс Звёздин, — мы всю ночь делали продукт, который должен нести имя кухни. Нашей кухни. Моей кухни. А вы теперь говорите, что его надо отдать в дешёвые лавки?