Чтение онлайн

Я приподнял бровь.

— Сегодня?

— Дилер из Бомбея отказался — ему перебили цену по другому камню в Дубае. Лондонец перенёс на завтра. На сегодня появилось окно…

Неожиданно, но даже хорошо. Меньше времени на торг между покупателями. Да и я, каким бы ни казался уютным Антверпен, хотел бы поскорее вернуться в Петербург.

— Где будет осмотр?

— В банке «Привэ Хоттингэ» на Ру де ла Лои, это не так далеко отсюда. У барона там ячейка, и для подобных сделок они предоставляют комнату с экспертом и всеми необходимыми приборами, а также услуги независимого консультанта. Стандартная практика.

— Разумеется.

Стерн понизил голос:

— Александр Васильевич, я считаю необходимым сказать пару слов о самом бароне. Чтобы вы были готовы…

— Слушаю.

— Отто фон Кранц. Австриец, семьдесят два года. Безупречные манеры, старая школа… У него в пригороде Вены собственный частный музей, который он намерен после смерти передать государству. Кранц — бывший дипломат, банкир, теперь только коллекционирует. Имеет репутацию человека жёсткого, но порядочного — слово держит, но и торгуется до последнего франка. И, Александр Васильевич, ещё одно. Кранц не всегда продаёт экспонаты за деньги.

Я снова приподнял бровь.

— То есть? Обменивает?

Стерн чуть улыбнулся.

— Верно. Денег у него более чем достаточно, род Кранц весьма богат. Барона нередко интересуют конкретные предметы для коллекции. Иногда он продаёт за наличные, но если видит, что у покупателя есть что-то для него интересное, может предложить обмен. И я подумал, что в контексте того, что вы — Фаберже…

Плохо. Но я сдержанно кивнул:

— Принял к сведению.

Стерн допил кофе и поднялся.

— Если вы готовы к встрече… Машина у входа.

— Готов. К чему тянуть?

Мы вышли на улицу. У тротуара ждал чёрный «Мерседес» с водителем в белоснежных перчатках. Мы расселись, и автомобиль беззвучно тронулся.

Я смотрел в окно на проплывающие фасады и думал, что каждый раз в Антверпене всё заканчивается одинаково. Что-то всегда хотят выменять.

Здание банка снаружи ничем особенным не выделялось. Серый каменный фасад, старые бронзовые двери, медная табличка с гравировкой «Banque Privee Hottinguer». Воплощение показной европейской скромности.

И всё же я отметил высокий потолок с гипсовой лепниной, мраморный пол с разводами, бронзовые таблички на столах сотрудников, тяжёлые двойные двери лифта. Множество камер, молчаливые охранники, металлоискатели и даже сканеры ладони на входах в некоторые помещения.

Это место не кричало о статусе своих клиентов, но было очевидно, что такой банк — не для всех.

Мои документы проверяли едва ли не с большей тщательностью, чем на границе. Паспорт, лицензия Грандмастера, членство в Гильдии… Штиля провели как сопровождающего — оружия у него с собой не было, в Бельгию мы ничего такого не брали.

— Прошу, господа, — сказал Стерн. — Нас отведут в особое помещение для переговоров.

Под неусыпным присмотром представителя банка мы оказались в тихом сером коридоре с множеством одинаковых дверей. Клерк остановился перед одной из них и прислонил ключ-карту. Раздался щелчок автоматического замка, и сопровождающий распахнул перед нами дверь.

— Прошу вас.

Кабинет оказался довольно просторным. Посередине стоял большой стол, над ним — мощная лампа с регулятором интенсивности и спектра. На столе уже были приготовлены различные измерительные приборы: рефрактометр, дихроскоп, спектроскоп, электронные весы до сотых грамма, ювелирная лупа на штативе.

Нас уже ждали двое. Один — мужчина в чёрном костюме и с бесстрастным лицом — явно был ещё одним представителем банка. Но меня больше заинтересовал второй — тот, что сидел в кресле. При нашем появлении он неторопливо поднялся и сделал шаг навстречу.

— Барон Отто фон Кранц, — шепнул мне на ухо Стерн.

Кранц оказался высоким, сухим и прямым, как трость. Лет семидесяти, может, немногим больше. Узкое лицо, тонкие губы, длинный прямой нос. Наверняка в молодости он слыл красавцем.

На бароне был костюм-тройка английского кроя без единой лишней складки. Когда он поднимался, рукав задрался, и я рассмотрел часы — «Патек Филипп» старой модели. На безымянном пальце левой руки сверкнул перстень с родовым гербом, рисунок которого я не успел толком разглядеть.

— Господин Фаберже, — произнёс барон по-английски и протянул мне руку. — Очень приятно. Морис рекомендовал вас как редкого собеседника.

Я ответил на приветствие и невольно отметил, что у этого старика хватка была крепче, чем у иных тридцатилетних.

— Барон. Для меня честь быть представленным вам.

Стерн коротко представил Штиля как помощника. Тот молча отошёл к стене, держа выход и всех собеседников в поле зрения.

Кранц улыбнулся.

— Я давно с уважением слежу за работами вашего Дома. В моей коллекции четыре предмета фирмы Фаберже разных периодов. Миниатюрный портсигар с гильошированной эмалью восьмидесятых годов девятнадцатого века особенно мне дорог.

Я улыбнулся.

— Прекрасный выбор. Конец позапрошлого столетия — время рассвета искусства эмали.

— Дом Фаберже сохранил ту самую технологию. Это редкость в нынешние времена…

Обмен любезностями длился ещё минуту. Мы прощупывали друг друга, как осторожно проверяют хрупкий изумруд перед закрепкой.

Эксперт банка, до того стоявший у стены, кашлянул.

— Господа, готовы ли вы увидеть предмет встречи?

— Конечно, — кивнул барон. — Покажите нашему гостю камень.

Эксперт открыл ящик, аккуратно поднял подушечку и перенёс на основной стол под лампу. Затем отрегулировал свет — теперь это был нейтральный белый дневного спектра.

Я увидел самоцвет не на фотографии, а вживую — и на секунду забыл, зачем сюда пришёл.

Голубой бриллиант грушевидной огранки не просто покоился на бархате под лучами лампы. Нет, он жил! Глубокий, насыщенный голубой, и чистый, как майское небо. Редкая категория, которую обычно видишь только в больших аукционных каталогах.

Огранка стоила отдельного внимания. Длина чуть больше десяти миллиметров, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней, идеальная симметрия. Грани отбрасывали на бархат тонкие голубые блики — каждая работала, ни одна не была мёртвой.

Я надел перчатки. Эксперт банка подал пинцет с пластиковыми наконечниками. Я взял камень и сразу почувствовал его силу.

Не просто магически активный самоцвет, а по-настоящему мощный. Воздушная стихия в чистейшей своей форме. Я знал, как должны звучать алмазы, и этот звучал, как басовая струна хорошего рояля — глубоко, чисто.