Чтение онлайн

— Яна Полиневич будет учиться в нашем классе.

Новенькую посадили на третью парту, прямо передо мной — белобрысая голова с короткими косичками вразлет.

Вошел историк Евгений Митрофанович.

Евгений Митрофанович — демобилизованный офицер-танкист. Орденские планки на кителе с левой стороны и нашивки за ранения с правой. Половина лица у него в серых крапинках — след от ранения.

Историк сделал перекличку по журналу. Новенькой в списке не было, но Евгений Митрофанович заметил ее и спросил — кто она, из какой школы переведена.

— Я не из школы, — сказала новенькая, вставая за партой. — Я из детского дома.

— Ты там кончила четвертый класс?

— Да. Но теперь я живу с бабушкой.

— А где твои родители?

— Мама погибла при бомбежке, а папа еще в Германии. Он должен скоро приехать за нами, и мы вернемся домой, в Белоруссию.

Евгений Митрофанович выслушал Яну, а когда она кончила, стал говорить о войне, о танковых атаках, о разведке боем, об освобождении Праги, о своих товарищах-танкистах, многие из которых не вернулись…

— Давайте, — сказал Евгений Митрофанович глухим, торжественным голосом, — почтим память тех, кто погиб, минутой молчания!

Мы встали. Никогда на уроке не было такой тишины. И урока такого у нас никогда не было.

Прозвенел звонок. Евгений Митрофанович посмотрел на часы.

— То, о чем мы сегодня говорили, когда-нибудь станет историей. Новый параграф выучите дома сами.

На перемене девчонки окружили новенькую. Она говорила немного странно: вместо «я» произносила «а» — «отрад», «порадок». И еще картавила.

Митяй ни с того ни с сего вдруг прицепился к новенькой:

— Эй, ты, скажи «кукуруза». Чё, не можешь? Тогда скажи «кугочка».

И тут вдруг Яна схватила Митяя двумя пальцами за нос:

— А ну, скажи: «Простите меня, я больше не буду!»

Митяй вытаращил глаза, загундосил. Яна отпустила его и сказала:

— А теперь вытри нос.

Митяй забился в угол и долго еще бурчал оттуда.

Этот случай заставил всех пацанов относиться к новенькой с уважением, а девчонки, так те прямо в рот ей заглядывали, когда она о чем-нибудь рассказывала.

Следующий урок — ботаника.

Прибежала Лисичка, с ходу отчитала дежурных за то, что таблицы не приготовлены, и стала сама развешивать разноцветные картинки с изображением тычинок и пестиков. Прошлась по рядам, заглядывая в парты. Она ужасно любила выуживать из парт посторонние книги и предметы.

Потом Лисичка вызывала к доске, объясняла новый урок — что-то о размножении цветов, о пыльце, пчелках и бабочках, но слушал я вполуха, потому что думал о Евгении Митрофановиче, о своем отце, о новенькой, которую звали необычным именем — Яна.

У новенькой на затылке пушистые белые колечки. И лопатки торчат, как топорики. Она все время подергивает плечами и грызет ногти.

Витька о чем-то спросил меня, я не ответил. Он толкнул локтем в бок, я отмахнулся. Тогда Евдокишка подсунул мне записку, в которой утверждал, будто я «втюрился» в новенькую. Я скомкал бумажку и затолкал в парту. Витька написал новую. Я, чтобы не остаться в долгу, постарался ответить позлее. В конце концов Лисичка заметила нашу возню и велела нам выйти к доске.

— Евдокимов, — сказала Лисичка, — положи на стол то, что у тебя в руке.

Витька показал пустую ладонь.

— Нет, другую, — настаивала Лисичка.

Витька незаметно выронил записку, на которую я тут же наступил, показал другую ладонь. Лисичка прищурилась.

— А в кармане?

— И в кармане ничего.

— Что ты ему передал? — спросила она меня.

— Ничего, — солгал я.

Лисичка стала обыскивать наши карманы.

На пол с грохотом посыпались: битка для игры в «чику» и «жошка» из овчинки — мои, коробочки с перьями и резинка для стрельбы бумажными пульками — Витькины.

— Вот чем вы занимаетесь на уроках? Играете этими безделушками! Пусть придет отец, — сказала она Витьке. — Твоей матери я сама скажу, но, видно, она на тебя не может повлиять.

С Витькой мы поссорились. Надо же вообразить такое, будто я влюбился в новенькую! Нисколько! Будто уж и подумать нельзя о человеке и посмотреть в его сторону…

Вечером, сам не знаю как, я очутился возле дома, где жила новенькая. Мысль, что я могу столкнуться с ней нос к носу, страшила и радовала меня. Но в тот вечер Яна не вышла, и я ее не видел.

На другой день я не стал заходить за Витькой, как обычно, а намеренно сделал крюк и оказался возле Яниного дома. Дождался, когда она вышла, и, прячась за сараями, поплелся следом за ней.

Я не знаю, существует телепатия или нет, — наверное, существует, потому что, когда мы вышли на Высоковольтную улицу, Яна оглянулась. Я хотел свернуть в сторону, но она крикнула:

— Здравствуй! Ты в школу?

И мы пошли вместе. Не заметили, как очутились возле школы.

На крыльце стоял Витька Евдокимов и глуповато-удивленно смотрел на нас. Он никак не ожидал увидеть меня рядом с Яной. Я напустил на себя безразличный вид и, поравнявшись с ним, небрежно произнес:

— Здорово, Евдокишка!

— Чё ты за мной не зашел? — В голосе Витьки слышалась обида.

— Понимаешь, — начал врать я, — мать велела мне купить талончиков на горячую воду.

В то время горячую воду в кипятилке давали только по талончикам, а талончики продавали в банной кассе.

Витька не поверил мне.

— Заливай!

— Вот хоть кто буду! — не моргнув глазом, побожился я.

Яна скрылась в парадном. Я взглянул на Витьку и понял: он завидует мне.

В нашем классе еще никто по-настоящему не дружил с девчонками. Только петушились. Однажды Витька надумал залезть в класс по пожарной лестнице и очутился… в кабинете директора. А Митяй на виду у всех сиганул через лужу, да силенок не хватило — вляпался в грязь.

Посылали девочкам записки. И еще повально увлекались альбомами, в которые записывали стихи и песни, рисовали целующихся голубей, загибали уголки с «секретами»: «Секрет на сто лет. Кто откроет уголок без спроса, тот останется без носа». А в секрете стишки: «Пройдет, быть может, много лет, и мы не встретимся с тобою, но эти песенки мои напомнят обо мне порою». И еще много всякой ерунды, к которой мы тогда относились очень серьезно.