Чтение онлайн

Наташе удалось кое-как справиться с сильной пружиной, которая крепко держала калитку. С силой надавив плечом, она приоткрыла калитку на одну треть и, всунув в Нюркин двор свою лопуховую голову, спросила, почему Нюрка не в теплице. Нюрка, похоже, сегодня уже с кем-то ругалась из-за теплицы или же все еще помнила их позавчерашнюю стычку, потому что ответила сердито и громко:

— До снега, что ли, в этой теплице торчать? У меня еще и учебники-то не все, и портфель новый купить надо, и тетрадки ни одной-единственной нет. Это у вас-то, у городских, все под носом в магазинах, а нам все добывать надо, в город ехать.

— А что, из наших разве уже никто не работает? — робко спросила Наташа.

— Почему никто? Вон Тоська Солодовникова у сестры на капусте вкалывает.

— А на помидорах кто?

— А я почем знаю.

У Наташи иссякли силы, и калитка с треском захлопнулась, прихлопнув ее лопуховую шляпу.

— Лопух-то свой прихлопнула! — крикнула Нюрка за забором.

— А, ничего. Если бы калоша…

— Новая калоша-то?

— Да нет, старая.

— Нашей бабке тоже такие нужны, на валенки. Давно что-то таких не продавали.

— Давно.

— Ну, а что там еще нового?

— Где?

— Там! — Нюрка сказала это так, словно целый век сидела за своим забором и уже давно не знала ничего о том, что делается в мире.

И в самой этой фразе, и в Нюркином голосе была такая фальшь (прекрасно она знала, что делается в мире), что Наташа поняла: зря она пришла к Нюрке-то, не о чем с ней, с Нюркой, говорить, кроме как о калошах. Свои у Нюрки дела и свои подруги, с которыми Наташе уже не подружиться так, как с Алей. И Наташа для Нюрки совсем чужая. Может быть, как для самой Наташи — Ритка Омелина.

— Нового?.. Вот… новый цех открыли, — сказала она тихо, трогая ладонью доски крепкого забора. — Реконструкция идет.

— Что переделывают-то.

— И печь и конвейер.

— А зачем?

— А стекло теперь безлодочно пойдет. Вертикально.

Нюрка помолчала немного.

— А зачем вертикально? Куда?

За фальшивой интонацией ее красивого песенного голоса по-прежнему пряталось равнодушие, и трудно было пробиться к ее доброму отношению. Откуда Наташа взяла, что найдет она здесь, у Нюрки, что-то ушедшее, что-то унесенное Алей?..

— Ну ладно. Я пошла, — сказала Наташа забору.

— Лопух-то свой возьми!

— А ничего! Если б калоша. Далась же ей эта калоша…

На игральной площадке три маленькие девчонки играли в «классы», бессердечно затаптывая Алино имя. Свежий след от велосипедных шин тянулся от крыльца их дома и, сделав залихватскую восьмерку около курятника, уходил обратно к дороге на Дайку. Мигуновский племянник был веселой личностью!

«Ну и катись!» — сердито подумала Наташа, сама не понимая, за что же она так на него, на бедного, ругается. «На него ругается» — это уже от Петровны. Еще и Петровна в нее будет вселяться!

Дверь дома была приперта колышком. Бабушка Дуся ушла, наверно, к Петровне — посовещаться перед совхозным собранием, потому-то племянник на этот раз и ее не застал дома.

К Петровне бабушка Дуся уходила обычно надолго, и Наташа прикинула, что до обеда, конечно же, успеет сходить на Дайку даже в калошах.

Дождь отступил от станции за реку, посветлел и поредел, и теперь висел там, вдалеке; легкой полупрозрачной занавеской, похожей на ту, что вешала Дора Андреевна на двери буфета от мух. Мухи все-таки проникали в буфет, посетители же без конца путались в этой легкой марлевой занавеске, прилипавшей к одежде, и ворчали. А Наташа всегда справлялась с ней легко, она вообще умела легко управляться с тонкими легкими вещами, оттого что пальцы у нее были ловкие и цепкие.

До московского обеда было еще далеко, и Наташа, уверенная в том, что посетителей у Доры Андреевны нет, без опаски вошла в буфет, широко отмахнув занавеску в сторону.

Облокотившись одной рукой о прилавок, а другой задумчиво, даже нежно, поглаживая толстый, набитый доверху полотняный мешочек, у прилавка стояла бабушка Дуся.

«Чечевицы для Райки достала», — догадалась Наташа и неслышно отступила назад, чтобы незаметно уйти. Когда бабушка Дуся встречалась с Дорой Андреевной, разговор у них всегда шел об одном и том же. Они в один год, почти вместе, схоронили своих мужей и, встречаясь друг с другом, о чем бы ни начинали говорить, непременно всегда грустно вспоминали об этом, несмотря на то, что с тех пор прошло уже пятнадцать лет. Наташа очень не любила, когда они встречались, потому что их печальные разговоры всегда, даже в самый холодный, самый проливной дождь, напоминали ей тот раскаленный, бесцветный от зноя страшный день.

На этот раз, похоже, они вели разговор о той самой приезжей дачнице, что продавала в Князьевке вещи и у которой Райка собиралась купить заграничную кофту, но все равно то и дело сбивались на старое, печальное, совсем вроде бы не имеющее никакого отношения ни к дачнице, ни к вещам, которые она продавала. Пятясь назад, к двери, и запутавшись-таки на этот раз в занавеске — потому что пятилась, — Наташа, к своей досаде, услышала кусок этого печального разговора.

— Много, говорят, барахла-то навезла, — говорила Дора Андреевна, вытирая полотенцем чистую тарелку. — Два чемодана накупила, да от покойника осталось. И вещи и деньги. Говорят, ваша баба Груня барахло распродать-то подрядилась…

— Они-то, князьевские, до этого охочи, — поддерживала беседу бабушка Дуся, задумчиво поглаживая мешочек с чечевицей. — Помер, значит?

— Помер… Замучились, говорит, с ним. Все перед смертью песню про стрекоз просил — вспоминал, значит, кого-то. А никто, говорит, про стрекоз не знает. Надоел он, говорит, с этими стрекозами. Думала, быстро помрет, а он-то вон сколько протянул!

— Помер, значит…

— Помер. Вот я и говорю: так-то только вороны на смерть слетаются. За поживой! — Дора Андреевна грохнула тарелкой.

Наташа выпуталась из липучей занавески, но через коридор к буфету, громко топая ногами и шумно переговариваясь, уже шли железнодорожники, и Дора Андреевна, подняв глаза к двери, Наташу заметила.

— Картошечка пришла! — после ссор в голосе Доры Андреевны всегда слышались заискивающие нотки. — За конфетами? «Мишки» сегодня есть. Для тебя припрятала, как просила!

Бабушка Дуся коротко и строго глянула на Наташу и погладила мешочек. Теперь все ее фразы будут начинаться с задиристого, «да», будто бы Наташа и не имеет права любить, к примеру, конфеты, а не чечевицу, и будто бы не имеет права идти, куда ей захочется, будто бы весь белый свет клином сошелся на теплицах да на помидорах…

— Да я вроде и не просила у вас конфёт-то! — сказала она громко, опередив бабушку Дусю своим вдвое задиристым «да». — Это ведь наша Райка их у вас требовала. Ведь так, тетя Даша? Да и чечевицы она просила. Ведь так, баба Дунь?

За «бабу Дуню» бабушка Дуся никогда не обижалась, но назвать Дору Андреевну ее настоящим, простым именем, значило обидеть Алину тетку смертельно. Однако Дора Андреевна на этот раз не позволила себе обидеться. Вздохнув, она снова заискивающе посмотрела на Наташу, и Наташа насторожилась.