Чтение онлайн

— Что? — спросила сна. — Письмо?..

Она не успела договорить «от Али» — Дора Андреевна взмахнула зажатой в руке тарелкой и закричала на нее:

— А ну, встань в очередь! Обождешь с конфетами!

Железнодорожники, уже стоявшие в очереди у прилавка, как всегда, ее поддержали и, как всегда, обругали ишутинских совхозников. Что их Ишутин-то в столовой совсем не кормит, что ли? На своих-то работников харчей не хватает. Где уж ему, бедному, город овощами прокормить!

— Пошли! — сказала оскорбленная Наташа бабушке Дусе, забирая у нее мешочек с чечевицей. — Объел их тут Ишутин! Всю чечевицу у них съел!

Этот почти Райкин выпад был совершенно ни к чему, да и самому Ишутину-то небось было наплевать на эту сурковскую защиту, но и бабушка Дуся совершенно ни к чему шлепнула Наташу по затылку.

Выбирались они с бабушкой из буфета под общий смех. Разбаловали! — ворчала бабушка Дуся. — То «мишек» им подавай, то чечевицы…

Обиженная и вовсе не желающая чечевицы Наташа умудрилась все-таки провести разгневанную бабушку Дусю мимо Алиного дома. Но там все оставалось по-прежнему. На двери висел замок…

После такой крупной ссоры Наташа на помидоры не пошла, и день прошел скучно и нудно. Бабушка надолго уходила к Петровне, молча приперев Наташу колышком, будто бы ее и вовсе не было дома, а Наташа, сделав вид что не заметила этого, валялась на своей кровати и читала уже давно читанную и перечитанную книжку о страшном каторжнике, с которым маленький мальчишка столкнулся на таких же страшных болотах. В пустом доме стояла тишина, но Наташа, припертая колышком, чувствовала себя в безопасности. За окном стоял хоть и пасмурный, но все же летний день, в мастерских по-утреннему лязгало железо, а лес шелестел где-то совсем-совсем далеко, притаившись до ночи. И никто не скрипел сапогами ни под окнами, ни на крыльце…

Лишь к концу дня они помирились. Правда, закрепить примирение не удалось — бабушке Дусе пора было уходить на собрание, и она принялась очень серьезно готовиться к этому своему парадному выходу.

А Наташа вспомнила про огород.

Огород за посадками захирел и зарос сорняками. Полынь вымахала чуть ли не выше головы, лопухи были похожи на пальмы, а всякая уж и вовсе приблудная трава без имени расползлась вширь и переплелась упругими сильными стеблями. В ней совсем затерялись давно уже обедневшие грядки огурцов, не разросшиеся кустики помидоров и картошки. Наташа принялась было за прополку, но корни пустой травы, выворачиваясь из мокрой рыхлой земли, тянули за собой худосочную морковь, которая только запахом напоминала о том, кто она, да и то запах этот надо было добывать, подолгу разжевывая слабые розовые корешки. Через полчаса Наташа устала, руки ее за год отвыкли от деревенской работы, и Наташа подивилась этому — ведь они были такие крепкие. И красивые… «Красивая Наташа» — так часто называли ее в совхозе в отличие от других совхозных Наташ, тоже красивых, но все-таки не таких, как она. Вот же не прицепились к ней обидные Нюркины прозвища-дразнилки «городская» или «картофельная»… Вот же не пристало к ней ни одно из этих прозвищ, вот же не пристало. А прозвали Красивой. А Дора Андреевна со своей «Картошечкой» была не в счет…

Солнце уже собралось уйти с земли, и тени от деревьев-посадок легли далеко, накрыв огороды, когда Наташа совсем выбилась из сил от этой бесполезной теперь и никому не нужной прополки. Но зато теперь не было той прежней пустоты в руках, и Наташа была довольна. Она сгребла тяжелые стебли полыни и лопухов на тропинку и села на них отдохнуть.

С Дайки, как и вчера, вновь доносилась чужая музыка, и ей снова захотелось подняться высоко-высоко, выше черных птиц, уже пролетевших над совхозом, в вечернюю чистую прохладу, чтобы остались с нею лишь родные, знакомые с детства звуки…

Солнце еще освещало кусок неба, и отцовский завод светился, и потому небо оставалось еще совсем светлым. А здесь, над огородами и железной дорогой, сумерки сгущались быстро так быстро, что посадки вдруг начали по-зловещему прикидываться мрачным Князьевским лесом. Наташа заторопилась. Путаясь в длинных стеблях молочая и упругих завитках вьюнков, она отыскала десятка полтора толстых переспелых огурцов, побросала их в корзину и заспешила домой.

Тропинка, плутающая между огородами и выводящая к дороге, была длинной и путаной, а в одном месте переплеталась с другой, проложенной через посадки и огороды от станции к рыжим буграм. По этой тропинке обычно ходили жители Дайки к автобусной остановке, когда надо было сократить путь к автобусу. И обычно на переплетении этих двух тропинок в том месте, где начиналась полоса посадок, Наташа встречалась с Алей, — после того, как та переселилась к тетке, когда удирали на реку или за барбарисом.

Чаще всего Але удавалось улизнуть из дому первой, тетка не очень за ней смотрела, и, когда Наташа прибегала к знакомому перекрестку тропинок, Аля уже нетерпеливо расхаживала взад и вперед по тропинке, сердито размахивая лукошком для барбариса. Наташа же, которой дольше приходилось добираться сюда (да еще надо было незаметно ускользнуть от бабушки Дуси), обычно опаздывала и почти всегда бежала к перекрестку бегом.

Теперь она тоже спешила, как когда-то. Правда, на этот раз подгоняли ее сумерки да шорох листвы в гущине посадок. И все-таки, добежав до знакомого места, Наташа остановилась и обернулась к тому перекрестку.

Небо было еще светлым, и просвет между деревьями на тропинке был ясен, тонкие стволы деревьев по ее краю выступали четко, даже были видны выступы коры на молодом дубе справа, и Наташа не могла ошибиться… По тропинке шла Аля!

Она шла своим, таким знакомым Наташе, размашистым шагом прямо в ее сторону. Она была в длинном темном пальто или плаще, а в правой руке несла чудовищно огромное лукошко для барбариса…

Наташа зажмурила глаза и даже не позвала, а вскрикнула:

— Аля!

Ответа она не услышала, потому что ее звенящий голос заглушил для нее все звуки, даже шум подходящего к Дайке поезда… Она открыла глаза.

Просвет тропинки был пуст. Только кусочек все еще светлого неба, и на его фоне — шевелящиеся ветви. Словно деревья пытались поймать кого-то черной кружевной сетью…

Наташа беззвучно ахнула и бросилась прочь, напрямик, через чужие огороды, цепляясь ногами за колючие тыквенные плети, роняя огурцы из корзины, подгоняемая все нарастающим, как ей показалось, за ее спиной шорохом листвы в посадках.

…Когда не переводя дыхания она подбежала к дому, бабушка Дуся уже закрыла ставни, и дом стоял молчаливый, притихший.

— Что топаешь-то? — возмутилась бабушка, когда Наташа, промчавшись через сени, влетела в ярко освещенную кухню. — Всю деревню перебулгачила.

— Я Алю видела!

— Вернулась, значит, — помолчав, спокойно сказала бабушка. — Ну вот, а ты давеча скисла — не пишет, в плен попала, в окружение сдалась.

— На тропинке у посадок… В черном плаще. Я ее позвала. А она исчезла…

— Значит, не захотела с тобой видеться-то?

— Да нет же! Просто исчезла, и все! И я только вчера у Доры Андреевны про нее спрашивала. И замок на двери у них все время висит.

— Ну что ж, — задумчиво сказала бабушка Дуся. — Может, и привиделась.

— Как это привиделась?..

— А когда очень долго думаешь или ждешь, то и привидеться может. Мне вон дед твой привиделся после смерти. Надо было тогда-то, на похоронах, земли с могилы за воротник насыпать. Тогда не привиделся бы. Петровна виновата, не догадалась.