Чтение онлайн

– Мне ничья жизнь не нужна,– отвечала Марианна.

– Однако ваша ненависть должна выбрать или его, или меня. Я тоже устала беспрестанно встречать вас на своем пути. Ваша назойливость не имеет себе равных, и, когда я подумаю о том, что вы держали меня в плену здесь, у себя в доме, я нахожу, что ваша дерзость заслуживает самого сурового наказания.

Эти слова били Марианну, как удары хлыста.

– Покончим же с этим,– продолжала Амелия.– И прежде всего что касается Ордена женщин-масонок и моего предательства, то да будет вам известно, что не только я погибла – погибли и вы!

– Кто из нас нарушил клятву – вы или я?

– Я докажу, что вы являетесь соучастницей моего преступления. Я предъявлю анонимные письма, которые вы посылали Филиппу. Эти письма первыми возбудили у него подозрения и заставили его следить за моими выездами из дому. Я выследила, я узнала человека, который писал эти письма под вашу диктовку. Вы платили ему – я сделала его богатым. Он будет свидетельствовать против вас!

– Это выдумки! – прошипела Марианна, которая не смогла скрыть некоторого замешательства.

– Вы действительно актриса!– презрительно пожав плечами, сказала Амелия.– К каким жалким способам вы прибегали, какими жалкими способами вы не брезговали! Я удивляюсь, что, когда вы держали меня в руках, вам не пришла в голову мысль сделать так, чтобы я провалилась в какой-нибудь люк! Это было бы вполне достойно вас.

Марианна хотела что-то ответить, но молодая женщина продолжала; негодование придавало ей силы.

– Доселе никто и никогда не вызывал у меня ненависти, но мне кажется, что и в этом случае я вела бы себя не так, как вы, а главное, я вела бы себя достойнее. Даже ненависть может быть благородной. А вы и не подозревали об этом, правда ведь?… А знаете, вы недостойны любви Филиппа!

Эти слова окончательно добили Марианну. Губы ее побелели.

– Я… недостойна его любви? – пробормотала она, одновременно терзаемая гневом и скорбью.

– Да, недостойны,– повторила Амелия.

– Но… почему же?

– Потому что вы не сумели ни умереть у его ног, ни покарать его у своих ног!

Марианна опустила голову на грудь.

– Это правда,– произнесла она, словно разговаривая сама с собой.– Я стала жестокой, не сумев стать сильной. Откуда взялась у меня такая жестокость? Увы, она, конечно, возникла у меня в детстве. Слишком сильно меня мучили и били, чтобы это злое семя не запало мне в душу. В вашем кругу детей воспитывают иначе, не правда ли? А как, по-вашему, можем научиться отличать порок от добродетели мы? Выйдя из колыбели, мы можем научиться читать по складам только два слова: труд и жестокость. А потом, когда мы становимся злыми, люди удивляются и возмущаются; им не нравится, что в наших жилах временами начинает клокотать черная кровь наших отцов!… Весьма сожалею, сударыня, что я не окончила школы утонченной, возвышенной мести. Я мщу так, как могу и как умею. Я не примешиваю к моей мести моего самолюбия. И, следовательно, вопрос о том, достойна я или же недостойна любви вашего мужа, уж вы-то не можете решить никоим образом. Но чего я и в самом деле не заслуживаю, так это того, чтобы со мной обращались презрительно и подло, чтобы со мной обращались, как с рабыней. Дочь народа и дочь аристократии одинаково остро ощущают подобные оскорбления!

– Вы ошибаетесь,– заговорила Амелия.– То, что было бы преступлением для порядочной женщины, только наказание, и часто примерное наказание для женщины неуважаемой, женщины вне закона. Если вы хотите, чтобы с вами обращались так, как обращаются с честными женщинами, то для начала и вы будьте честными, а иначе как же сможете вы получить преимущества, которыми пользуемся мы? А такие женщины, как вы,– это всего-навсего игрушки в руках мужчин, и вы сами это знаете, вы это принимаете, и, однако, вам не нравится, когда в один прекрасный день вас бросают, как надоевшую игрушку, а иногда и ломают, отбрасывая! Гордыню нельзя искупить несчастьем. Если в минуту, когда Филипп себя не помнил, он и ударил вас, то это потому, что его толкнула под руку чужая злоба, превосходящая его гнев. Вы должны были бы смириться, но нет! Вы предпочли борьбу, борьбу темную, постыдную, тайную, борьбу с помощью доносов и клеветы! И теперь не в вашей да и не в моей власти избавиться от ее последствий, мы обе катимся в бездну, которую разверзли вы!

– Что ж, тем лучше! – вскричала Марианна.– Тем лучше, ибо вас я ненавижу еще сильнее, чем его! Я ненавижу вас за все то счастье, которое вы ему дали! Я ненавижу вас за вашу чистую, спокойную красоту, соперничающую с моей красотой, тревожной и мрачной! Ненавижу вас за ваше детство в поцелуях и кружевах, за вашу молодость, гордую и прилежную, за все те преимущества, которые подарил вам слепой случай! Ненавижу за ваше превосходство передо мной, превосходство, которое меня убивает! И наконец, я ненавижу вас потому, что я все еще люблю его!

– Ах, вот оно что! – воскликнула Амелия и застыла, как статуя оскорбленной невинности.

– Теперь-то вы понимаете, почему я ненавижу вас обоих и почему я не могу сразить его, минуя вас, а вас – минуя его? Я люблю его, я люблю его больше, чем прежде!

– Сударыня!…

– Вы хотели поговорить со мной наедине,– продолжала Марианна,– и я вас выслушала, я позволила вам сказать все, что вам было угодно. Дайте же высказаться и мне! Вы дали мне понять, что я пылинка, ничтожнейшее существо в мире, что я жертва несчастья. Что ж, пусть будет так! О том, чего вы не договорили, я догадываюсь. Вас удивляет, что я не искала утешения в религии. Что вы хотите? Когда я была маленькой, меня научили читать только «Отче наш». Я вам уже сказала: воспитание – это все. Но сколь бы ни был суров Тот, Кто будет судить меня, Он увидит только то, что моя жизнь была сплошной любовью и сплошной ошибкой. Я не любила никого, кроме Филиппа, я никогда не полюблю другого, но я люблю его по-своему, понимаете ли вы это? Я люблю его так, как любят дочери наших родителей,– люблю необузданно, безрассудно, эгоистически. Я знаю, что понять это невозможно, но я не хочу, чтобы он был счастлив с другими; я предпочитаю, чтобы он страдал из-за других, я предпочитаю, чтобы он страдал из-за меня. Ах, если бы кто-нибудь мог вручить мне судьбу Филиппа – Филиппа больного, покинутого, бедного, я обожала бы его больше, чем прежде, и каждая минута моей жизни принадлежала бы ему!… Сударыня, я не знаю, как его любите вы; но я сомневаюсь, что вы любите его так же сильно или еще сильнее, чем я.

Ничего подобного Амелии никогда еще не доводилось слышать. Эта необычная страсть, обнажаемая у нее на глазах, привела ее в величайшее изумление.

– И знайте,– продолжала Марианна, которая теперь получила возможность взять реванш,– что есть нечто, время от времени меня утешающее. Это воспоминание, которое для меня то же, что капля воды для умирающего от жажды: это воспоминание о том, что в течение трех месяцев он горячо любил меня.

– Довольно, сударыня!– сказала Амелия.

– Если бы вы слышали, как он клялся мне в любви однажды вечером, когда голова его лежала у меня на плече! Как был тогда воодушевлен и прекрасен мой Филипп!

– Вы замолчите сию же минуту! – вскричала Амелия.

– Почему это?

– Потому, что я вам приказываю!

– Вы!– с насмешливой улыбкой произнесла Марианна.

– Низкая и подлая! – прошептала Амелия, приближаясь к ней.– Вы порождение грязи, и вы способны только швырять комья грязи, желая кого-то оскорбить! Вы женщина, которая пачкается, чтобы пачкать других!

Марианна с минуту о чем-то думала.

– Ну, хорошо,– заговорила она.– А что сделали бы вы женщине, которую ненавидели бы так же, как я ненавижу вас? Вы, принадлежащая к аристократии так же, как я к театру?

– А вы не догадываетесь?

– Я недостаточно хитроумна, чтобы изобретать, но достаточно мужественна, чтобы не отступить.

– Это правда?

– Испытайте сами.

Амелия подошла к дверям и опустила щеколду.

– Что вы делаете?– с удивлением спросила Марианна.

– Сейчас увидите.

Подойдя к коллекции оружия, Амелия сняла со стены две шпаги в шагреневых футлярах. Одна из них принадлежала когда-то Иренею.

– Теперь-то вы догадались?– спросила Амелия.

– Дуэль! – прошептала Марианна.

– Дуэль.

– Но ведь мы всего-навсего женщины…

– Но мы ненавидим друг друга, как мужчины,– значит, мы можем и сражаться, как мужчины!

– Без секундантов?

– Мы обе напишем несколько слов, которые засвидетельствуют, что битва была честной. Этого будет вполне достаточно. Та, которая останется в живых, уничтожит свою записку.

– Но…

– Вы колеблетесь? Я была уверена в этом,– с невыразимым презрением сказала Амелия, бросая шпаги на стол.

– Я принимаю ваш вызов! – вскричала Марианна.