Баклан Свекольный
Шрифт:
Профессор Ийес Педерсен жестом останавливает его словесный поток, после чего следует общепринятое «спасибо, что нашли время для участия в конкурсе» – и неожиданное:
– Velkommen til Kobenhavn! (Добро пожаловать в Копенгаген!).
«Ура-а-а-а!!!!» – ликующий внутренний крик едва не взрывает Фёдору грудную клетку.
Крепкое рукопожатие, обмен комплиментами – СВЕРШИЛОСЬ!!!
На выходе из лаборатории Федя сталкивается лицом к лицу с Шевчуком, не понимающим причины телячьего восторга «неуча Бакланова».
Глава 22. Облом, ещё облом…
Пятница, 7 октября 1993 г.
Время – 09:00.
Слава богу, пятница. Начало дня не предвещает ничего плохого. Октябрь балуется лучезарным солнышком и лёгким южным ветерком, и невозможно понять, как одеваться – по сезону или по погоде?
Настроение прекрасно, и жизнь удивительна.
К изумлению Груздина, только что заступившего на смену, Федя пересёк проходную за пять минут до девяти! И не застукал его завхоз, пугающий опоздавших взысканиями за нарушение распорядка.
Ровно в девять Бакланов за рабочим столом, заваленным книгами, журналами, а ещё – справочниками для путешествующих по Европе.
Сотрудники не скрывают удивления: в кои-то веки «этот пижон» явился без опоздания! Но негласный бойкот остаётся в силе, и с Баклановым никто не здоровается, кроме Кацмана, строящего отношения с людьми по своим правилам.
И всё же появление Фёдора в столь ранний час не остаётся незамеченным:
– Хм-м, ты смотри…
– Как же это он так рано…
– Наверное, первый раз в жизни…
– Что-то в лесу сдохло…
Но какое ему дело до этих ёрничаний? Ведь перед ним открываются такие возможности, перспективы! Дания! Мог ли он мечтать об этом ещё вчера? Конечно, мог! Но только мечтать. А нынче то, о чём и думать боялся, стало явью.
Пятница, 7 октября 1993 г.
Время – 14:00.
Заседание отдела начинается в два часа. Как только все в сборе, Маслаченко сообщает, что приказом директора Бакланов лишён «тринадцатой зарплаты». [37]
– За что? – тихо возмущается Фёдор.
– За систематические опоздания на работу, – поясняет Маслаченко.
– Но я сегодня пришёл вовремя! – Фёдор возмущается громче.
Под злорадный смешок Маслаченко поясняет:
– Сегодня – да, но приказ вышел вчера.
Сквозь общий смех пробивается Валькино:
– Приходите вчера.
«Как говорит Груздин, – вспоминает Федя, – плохие новости воспринимай так, будто речь не о тебе». Но сейчас ему и стараться не надо: конечно, не о нём! Феде и в голову никогда не приходило, что очередное «китайское предупреждение» может оказаться последним.
О взыскании быстро забывают. На повестке дня вопросы поважней: работа с аспирантами, выпуск новой концепции ценовой политики, другие текущие дела, ну и результаты отбора на стажировку. Последнее – самое противное. Отдел рекомендовал Валю Зиновчук, а Бакланова здесь считают самовыдвиженцем.
Под конец заседания завотделом Шаповал объявляет, что в Данию поедут следующие сотрудники института:
– Елена Васильевна Овчаренко, аспирантка из отдела интеграции, ну и… – Шаповал делает паузу и едва ли не цедит сквозь зубы: – Фёдор Михайлович Бакланов, младший научный сотрудник нашего отдела.
Сообщение о Федином успехе встречается недовольным гулом и сомнениями в прозрачности отбора:
– А как же Валя?
– Что-то тут нечисто.
– Может, там ошибка?
– Ну, чёрт знает что…
Возмущения не стихают, когда Маслаченко, объявив заседание закрытым, поручает той же Вале раздать экземпляры концепции ценовой политики – только что из типографии, с пылу с жару.
Для защиты диссера это плюс, если ты автор не только статей, но и разных документов, имеющих как научное, так и практическое значение. Федя об этом знает, и ему радостно, что в продукт коллективной работы внесена и его лепта. Каково же его удивление, когда среди авторов он себя… не находит.
«Не понял…» – перечитывает список ещё раз и ещё раз… Бакланова нет. Зато появились какие-то «левые», кого он не только в глаза не видел, но и фамилии встречает впервые.
«Нет, зрение меня не обманывает, я не включён. Может, они забыли и ещё не поздно исправить?» – наивно думает Фёдор, продолжая тупо разглядывать список.
«Или нарочно вычеркнули?» – эту догадку он считает более логичной.
«Зав, наверное, на месте. Жаль, прозевал я, – мысленно упрекает он себя, – надо было при всех его к стенке прижать. Ну да ладно, сейчас разберёмся».
Он решительно встаёт и направляется в кабинет зава. Фёдору даже невдомёк, с каким идиотизмом он столкнётся несколько минут спустя.
С окаменелым от злости лицом Бакланов заходит к Шаповалу без стука и школярского «можно войти?» Знает, что так не положено, потому именно так и заходит. У зава как раз сидит Маслаченко, редактор концепции, что весьма кстати.
Без церемоний Федя вклинивается в разговор:
– Скажет мне кто-нибудь, что здесь происходит? Почему меня не включили в соавторы? – и показывает концепцию.
К его манерам все давно привыкли, знают, что расшаркиваться, особенно перед начальством, не его конёк. Но чтобы так беспардонно? Посреди разговора? Нет, его таки надо поставить на место!
– Ты не видишь, мы разговариваем? – еле сдерживаясь, Маслаченко опережает Шаповала. – И почему ты заходишь без стука? Тебя вообще учили какой-то культуре? Где ты воспитывался?
– Вижу, что разговариваете, да только не о том. Лучше вот сюда посмотрите, – и показывает список авторов на внутренней странице обложки.
– Федя, ты пока выйди, подожди, – на удивление спокойно говорит Шаповал, хоть и до сих пор не может простить ему случай с «квантильонами».
– Не буду я ждать! Я требую ответа на поставленный вопрос! И немедленно!
– Да ты что себе позволяешь?! – кипятится Маслаченко.
Шаповал жестом ему показывает, мол, не надо, я сам разберусь.
– Давай об этом позже, – пока ещё вежливо Шаповал норовит выставить непрошеного посетителя.
– Нет, не позже, а сейчас и только сейчас! – настаивает Фёдор.