Чтение онлайн

– Так вы – да, – соглашается Фёдор, – а другим офицерам такой порядок был даже на руку. Они отдали «дедам» всю власть, и их совершенно не колышет, что там творится, как они издеваются над людьми. Вот, например, «дед» говорит молодому: «Подшей мне подворотничок и почисти сапоги». Если тот соглашается, то на нём будет ездить всё дедовское кодло. А если отказывается, его будут избивать, пока не согласится, или пока не прослужит год. Тогда он уже считается старослужащим и сам имеет право припахать кого угодно из нового призыва. И, главное, что интересно, когда молодой становится дедом, он издевается над новым призывом так же, как это было с ним, пока считался «молодым». И пожаловаться некому! Если скажешь офицеру, что, мол, гнобят тебя, так он вместо того, чтобы приструнить «стариков», говорит им: «Вы, ребята, пожёстче с этим солдатиком, а то он что-то службу не понимает».

– А вот кто воевал в Афгане, – продолжает Фёдор, – те говорят, что у них «дедовщины» не было и близко. И это понятно: война, оружие в руках, и можно было запросто отыграться на обидчике. А там – кто будет разбираться? Бой, стрельба, шальная пуля – и нате вам «груз 200».

– А что этот Фомин? – уточняет Груздин. – Его, как я понимаю, не трогали?

– Вы чё, смеётесь, Сергей Николаевич? – удивляется Фёдор. – Такого попробуй тронь! Не, ну как-то попытались устроить ему тёмную… эти… кавказцы… они дружны между собой, не то что мы, славяне… да… ну и он их так отметелил, что пацаны потом долго зубы собирали. Лёха вообще, как кот, гулял сам по себе, ни с кем не дружил. К нему лезли, братались, а он всех отшивал. Только я его не доставал и покровительства не просил. Вот он первый ко мне и подошёл. Он уже был в курсе, что я хорошо знаю английский, попросил с ним позаниматься, говорил, язык ему понадобится в жизни. Вот я с ним и занимался, а он за это меня приёмчикам обучил и удар хорошо поставил.

– Ну теперь, – замечает Груздин, заново наполняя рюмки, – мне понятно, как тебе удалось разметать эту шайку забияк.

– Это вы о чём, Николаич?

– Да в метро. Или ты уже забыл? – смеётся Груздин.

– А вы-то откуда знаете? – неподдельно удивляется Федя.

– Знаю-знаю, – лукаво улыбается капитан, – разведка донесла.

Не желая дальше говорить загадками, он поясняет:

– Мой приятель ехал с тобой в одном вагоне. Рассказывал, как один парень разметал целое шобло хулиганов. И хорошо ж разметал, говорит, так, что у тех челюсти посыпались. Он говорил, что парень тот был высокий, патлатый, на джинсах чёрные лампасы.

– Бахрома, – поправляет Фёдор.

– Я знаю, что бахрома, – соглашается капитан, – это он так говорил: лампасы. Вот я и подумал, а не Фёдор ли наш отличился? Ты же на весь Киев один так одеваешься.

– Да, я тоже никого с бахромой на штанах не встречал, – самодовольно улыбается Фёдор.

– И, главное, прошло уже с полгода, мы столько раз виделись, а ты про свой подвиг ни разу даже не вспомнил.

– Так а чё рассказывать-то? – смущённо замечает Федор. – Ничего особенного, дело житейское.

– Ой, да ладно тебе скромничать, – смеётся Груздин.

– А вы вот тоже, Николаич, не спрашивали, а были уверены, что это я сделал.

– Да поначалу я и не поверил. Такое, думал, только в кино бывает, чтоб один да пятерых… или сколько их там было?

– А я что, помню? – ухмыляется Фёдор. – По мне хоть и десятерых.

– Н-да, Федька, ты уж точно скромник, – иронизирует капитан.

– Да, есть немного, – лукаво щурится он.

Оба смеются.

– Только вот беда…

– Что, Федя? – удивляется Груздин.

– Подвёл я Лёху.

– Это как?

– Меня когда-то сильно обидели, очень сильно. Придурок один. Так я, когда Лёша учил меня, говорю однажды: «Вот бы мне сейчас попался тот козёл!» А Лёша понятливый, говорит: «Но-но, успокойся! И о мщении даже не думай!» Будто мысли читал, понимаете? Я ему: «Да ты знаешь, что тот урод мне сделал?» А он: «Даже знать, – говорит, – не хочу! И ещё, запомни, Федька, – так и сказал, – лучший поединок тот, которого ты достойно сумел избежать». Это точно, как он сделал, когда сломал табуретку: и сам никого пальцем не тронул, и никто другой в драку не полез, а на будущее все запомнили. Вот это парень! Правда, Николаич?

– Да, хорошая философия. То есть нужно сделать так, чтобы никто не применял силу, и это есть лучший поединок? Хм-м…

– Это сложно, – задумывается Федя, – но можно.

Оба закуривают. Николаич достаёт с полочки пустую консервную банку, используемую в качестве пепельницы, и снова разливает «Столичную» по рюмкам.

Разговор протекает легко и дружелюбно, напоминая что-то среднее между занятным трёпом и пьяным базаром.

Армейская тематика Феде порядком надоела:

– Слушайте, Николаич, а чего это мы всё про армию да про армию?

– Федь, ты ж сам зацепил эту тему. Хотя нет, извини, в этот раз я начал, – смеясь, поправляется капитан. – А о чём ты вообще хотел поговорить?

– Да столько всего накопилось… Я даже не знаю, с чего начать.

– А ты начни с чего-нибудь одного… или с чего-нибудь другого.

– Знаете, Николаич… – задумывается Федя и машет рукой. – Не, вы не знаете.

– Это смотря что, – улыбается Груздин, – а ты сейчас о чём?

– Да чёрт его знает, – ворчит захмелевший Федя.

– Послушай меня, дружище, – капитан берёт серьёзный тон, – я давно хотел тебе сказать одну вещь. Вот ты всё время жалуешься, что тебя не понимают. А сам ты когда-нибудь пробовал понять других?

– Чего? – полупьяно таращится он на Груздина.

– Да ничего. Может, надо сперва разобраться, что хотят от тебя? Тогда, глядишь, и требовать ничего не понадобится: люди сами пойдут тебе навстречу.

Прикусив нижнюю губу, Федя умолкает. Такие простые истины, а для него – как открытие Америки.

– Давай выпьем, – предлагает Груздин, наполняя рюмки. – А ты пока подумай.

Хлобыстнули ещё по одной. Капитан молча закусывает, подцепив щербатой вилкой рыбёшку из жестяной банки с килькой в томате. Подрезает ещё хлеба.

Федя выпивает залпом, после чего безразлично смотрит в стену, не притрагиваясь к еде.

Николаич напоминает:

– Ты ешь, дружочек, ешь, а то развезёт, и домой не доберёшься. Я ж не отпущу тебя в таком виде – оставлю ночевать тут.

– Не-а, не раз-ве-зёт, – пьяным голосом отвечает Федя, но кусочек хлебушка берёт. Сосредоточенно целится вилкой в жестянку, резким движением попадает в мелкую рыбину и, подняв над собой «улов», самодовольно восклицает:

– О, как я её! А?

– Молодец, молодец, – утешительно, как маленького ребёнка, хвалит его Груздин. – Давай, давай, помидорчики бери, домашние (гордо придвигает к нему открытую литровую банку), и на сало нажимай (подсовывает поближе тарелку с наструганными белоснежными ломтиками).