Чтение онлайн

Кацман перебивает:

– Может, она тебя и не беспокоит, но ведь обидно, правда?

– Ну да, есть малость. Кинули меня эти европейцы.

– Я вот тебе и хотел сказать, что европейцы как раз ни при чём. Я был на обсуждении кандидатур. Тот бородатый, что у них старший, горой за тебя стоял. И остальные, особенно девчонки эти… Берта или Марта, как их там… Но Марсель им про тебя такого наговорил, что хватило бы на пятерых. Вот они и решили с тобой не связываться.

– И что же такого Марсель про меня сказал? – иронически любопытствует Бакланов. – Может, я и сам того о себе не знаю?

– Он сказал, что ты…

– Нет, Леонид Нехемьевич, извините, не надо, прошу вас, – неожиданно передумав, Фёдя срывается прочь, на ходу вполоборота повторив: – Извините.

Кацман его останавливает:

– Подожди, Федя, мне надо кое-что тебе сказать.

– Что, Леонид Нехемьевич? – недовольно спрашивает Фёдор, но всё же останавливается: Кацмана он уважает.

– Скажи, как так получилось, что датчане уверены, будто ты в одиночку написал монографию?

– Я на собеседовании показал им книжку, но… хм… просто я не сказал им, что там с десяток авторов. – Наверное, впервые в жизни Бакланов почувствовал настоящий стыд.

– Ай-я-я-я-яй, Федя-Федя… – неподдельно сокрушается Леонид Нехемьевич. – Они же на полном серьёзе утверждали, что ты написал большущий труд. Видел бы ты, как наши ухохатывались. Ну и оконфузил ты датчан!

Фёдор окрысился:

– Ну и что? А Шаповал с Маслаченком вообще меня «кинули»! Из соавторов исключили! Представляете? В концепции! Они украли у меня публикацию!

– Но на собеседование ты ходил до того, как узнал, что тебя исключили из авторов! – настойчиво твердит Кацман. – Нельзя так, Федя! Даже если они не правы, доказывать это нужно по-другому, но не брать на себя чужие заслуги. Заметь: и Маслаченке, и Шаповалу безразлично, что ты на них разозлился. А вот тем, что ты присвоил себе авторство целой книжки, ты никому не сделал плохо, кроме себя.

Разговор прерывает подошедший Шаповал:

– Леонид Нехемьевич, дорогой, где же вы ходите? Мы заждались вас. Надо ведь что-то решить по нашему…

– Подождите! – резко обрывает Кацман старшего по должности. – Мы сейчас договорим и я зайду!

Опешивший завотделом, бросив ненавидящий взгляд на Бакланова, удаляется, и Кацман вполголоса продолжает:

– Федя, никогда не иди на откровенный подлог. И не старайся казаться лучше, чем ты есть. У тебя и так полно достоинств.

– Да какие у меня достоинства, Леонид Нехемьевич? Что вы такое говорите?

– Ты просто не умеешь их показать.

– Да назовите хоть одно! – нервничает Фёдор, надеясь хоть что-нибудь услышать позитивного за весь день.

– Сейчас не буду, времени мало, и я боюсь упустить что-нибудь важное.

– Ой, перестаньте иронизировать, Леонид Нехемьевич! Вы просто…

Но Кацман перебивает:

– Я не «просто» и в моих словах иронии нет. Давай-ка мы вот что… э-э… на той неделе поговорим. Я тебе кое-что расскажу. Ничего навязывать не буду, только выслушай и хорошенько всё обдумай. Договорились?

– Договорились, – Фёдор понимает, что разговор будет интересным, хоть и не простым, но для него важным.

В холле перед выходом Федя лицом к лицу сталкивается с Гуру, как он про себя называет научного руководителя. Профессор, доктор наук, Приходько Виктор Ефимович, глубоко-почтенного возраста. Сухощавый, с трудом передвигается, ходит с палочкой. Очень толковый учёный, но не приемлющий никакого мнения, кроме своего. В спорах легко переходит на личности.

По взглядам Приходько – закоренелый сталинист. Зная об этом, в разговорах с ним Фёдор никогда не затрагивает и не поддерживает тему «отца народов». У Бакланова одного деда в двадцатые раскулачили с переселением в Сибирь, другого расстреляли в тридцать седьмом, но никто не мог толком сказать, за что. Часть родни померла во время Голодомора. Как же Фёдору симпатизировать этому злому и жестокому тирану?

Бакланов давно не заходил к Приходько и от этого чувствует неловкость:

– Добрый день, Виктор Ефимович, простите, я давно к вам не заглядывал.

– Здравствуй, Михалыч, здравствуй, – иронизирует Приходько, подавая руку, – заглядывать не надо, я не женская баня.

«Михалыч» впервые замечает, что у гуру сильно дрожат пальцы. «Наверное, Паркинсон», – мелькает у него мысль.

Год назад Фёдор окончил аспирантуру. Кандидатский минимум давно сдал, спецкурсы прошёл и освоил, но главное не сделано: диссертация не только осталась без защиты, но и не окончена, выводов и предложений – ноль.

После аспирантуры Федю оставили младшим научным сотрудником. И не потому, что позарез нуждались именно в нём, а просто времена такие пришли, когда молодёжь в науку не затянешь. Вот и оказалось – на безрыбье… даже Бакланов – научный работник.

За год работы к диссертации он совсем охладел. Перестал читать литературу по теме и вообще по специальности. Аналитическую часть диссера до ума так и не довёл. О Феде Виктор Ефимович однажды сказал: «Писака он, конечно, талантливый, но как исследователь – уступает».

Отстал Бакланов по всем показателям, не интересовался новостями научного мира. А ведь ещё год назад какой-то провинциал на харьковской конференции сделал сильный доклад по теме, близкой к диссертации Фёдора!

Теперь, когда они случайно встретились в коридоре, Приходько сообщает об очередной неприятности: тема Бакланова признана устаревшей и защита под угрозой отмены. В последнем номере «Экономики Украины» вышла статья того самого харьковчанина, но в современном контексте. А у Феди реалии как минимум годичной давности.

– Час от часу не легче, – грустно улыбается Фёдор.

– Что, ещё какие-то неприятности? – участливо интересуется Гуру.

– Неприятности? Виктор Ефимович, да это полный облом! – в сердцах вырвалось у Фёдора, но он тут же осёкся: – Простите.

– Так, давай по порядку. Что случилось?

– Меня не берут в Данию, лишили тринадцатой зарплаты, от меня ушла девушка (он и сам удивляется, что впервые именно так называет Лену), с концепцией кинули, весь отдел со мной не разговаривает, а теперь и диссер накрывается. Виктор Ефимович, для полного абзаца мне не хватает только бубонной чумы или нашествия крыс. Или чтобы мне сказали, что я уволен.

– Ладно, Фёдор, успокойся. Зайди ко мне в понедельник часам к одиннадцати, переговорим по диссеру. За остальное не знаю, там я тебе не помощник, а к защите надо готовиться, что-нибудь придумаем. Хватит и того, что ты год провалял дурака. Можно было уже давно защититься, и тогда пусть бы писали, что хотят. А теперь, если ты и выйдешь на защиту даже в этом году, то тебе придётся учитывать статью этого харьковского деятеля, чтоб он сгорел!.. Извини, сорвалось.

– Да ладно, я понял.

– Кстати, Федя, тебе ж скоро тридцать?