Чтение онлайн

– Но Шаповал на отделе сказал, что едут Овчаренко и я. У него в руках была какая-то бумажка, и он читал прямо с неё. Послушайте, тут какое-то недоразумение. – Фёдора уже начинает колотить.

– Да то, наверно, список, что подавали после собеседования, – безучастно отвечает Марсельеза, – а утверждали на дирекции, вместе с датчанами, кстати. Так что никаких недоразумений нет и быть не может. Понял, Бакланов? Иди, не мешай работать.

– Да как это?! Как это – нет недоразумений? Я ж там был в списке!

– Вот я же тебе и объясняю: ты был в старом списке, неутверждённом, тебя вычеркнули и вписали Ерышева.

– Какой на фиг Ерышев?! – срывается Фёдор. – Да он же английский знает через пень колоду!

– Зато он доктор наук, – злорадствует секретарша, – и молодой притом, а ты даже кандидатскую защитить не можешь.

– Ну ладно, а что датчане? Они согласились на Ерышева?

– А им-то какая разница? У них государственная программа, деньги есть, им до лампочки, кто поедет.

– Так уж и до лампочки! – злится Бакланов.

– Ладно, Фёдор, иди, не мешай, мне звонить надо.

Сняв трубку, Марсельеза набирает номер, записанный в рабочем блокноте. В него и заглядывает время от времени, сверяя цифры.

После выпуска гневного пламени Фёдор стушёвывается. На лице тень обиды вперемежку с ненавистью ко всему свету и ни в чём не повинному Ерышеву.

– Вот сволочь! – злобно и зычно шипит Бакланов, не обращая внимания на двух сотрудников, только что вошедших в приёмную. Оба удивлённо смотрят то на него, то на Марсельезу, силясь понять, кому адресовано «сволочь». Секретарша кривится и машет рукой в сторону Бакланова, мол, не обращайте внимания. Тот и сам ни на кого не реагирует.

Из кабинета Марселя выпархивает счастливая и довольная жизнью Лена Овчаренко. В руках – заявление с визой шефа и посольская анкета. В этот момент и прозвучало Федино «вот сволочь». У Марселя ещё остался Ерышев, и Лена без труда догадывается, на кого направлен этот гнев. Она ещё днём была в курсе, что Бакланова с Данией «продинамили», но виду не подавала даже во время разговора с Фёдором. И теперь ей вторично захотелось поиграть в издевательское неведение:

– Что грустишь, Оловянный Солдатик? – злорадно улыбается, направляясь к выходу и сильнее обычного раскачивая бёдрами. Ответ её не интересует.

Федя надрывно ей вдогонку:

– Меня в Данию не берут!!!

Реакции никакой. Взявшись за дверную ручку, Лена лишь на секунду останавливается, даже поворачивает голову, будто желая что-то сказать. Но – меняет решение, и дверь за ней плавно затворяется. Из коридора доносится бодрое, но угасающее, цоканье каблучков.

Фёдор молча таращится на дверь, за которой только что исчезла не то наивная Герда, не то коварная Танцовщица. Воображение даёт сбой, и в сознании возникает искажённая картинка. На месте Лены ему представляется хохочущая Снежная Королева. А сам он – будто Чертёнок из табакерки: гонору и хамства много, а рыпнуться с места – дудки. И ничего не поделаешь, ничего не изменишь.

Трудно возвращаться из выдуманной сказки. Федя чувствует себя привязанным к ситуации, как Чертёнок к табакерке. Теперь ему понятно, почему так насмешливо Лена тогда произнесла: «Я-то еду». Она уже знала, что его из списка вычеркнули.

«Ух, и вредная ж ты, Овчаренко! – думает Фёдор. – А на вид такая безвинная овечка…»

С пустым лицом он вполголоса спрашивает у Марсельезы:

– Где они сейчас?

– Кто? – не понимает секретарша.

– Датчане! «Кто», – рыком передразнивает Фёдор.

– Ты не хами! – пытается она дать жёсткий отпор на грубость.

– А ты мне не тычь! Я тебя спрашиваю! Где они?! – орёт Бакланов, приблизившись к ней на шаг. Его свирепый вид и сжатые кулаки приводят в ужас как секретаршу, так и вошедших сотрудников, до сих пор не понявших, кого Бакланов назвал сволочью.

Марсельеза бледнеет от страха, в животе нехорошо урчит, и она неожиданно идёт у Фёдора на поводу:

– У них экскурсия по городу. А вечером улетают… (тут она совсем сникла)… домой. – говорит так, будто оправдывается.

– Ясно.

Надежды на исправление ситуации нет, и Фёдор направляется вон из приёмной.

«Если эти кренделя, – думает он, – сейчас болтаются по городу, а вечером у них самолёт, значит, шансов никаких».

Бесцельно блуждая по институту, Федя размышляет о превратностях судьбы. Ну то, что в наглую исключили из авторов, конечно, произвол, моральный убыток, хотя, может, и материальный, если как раз одной публикации не хватит для защиты.

Ладно, хрен с ней, с этой концепцией, но забрать у него тринадцатую зарплату?! Нет, ну что за… Это даже не произвол, а оголтелый беспредел.

«Хотя, – размышляет он, – при наших ставках это такие смешные копейки… Я на переводах за день столько получаю, сколько тут за месяц. Жаль только дней таких мало».

Мимо проходит чета Кравцовых. Муж – Алим Степанович – завотделом животноводства, и его «половинка» – Мария Борисовна – из отдела кадров. Перебивая друг друга, спорят, так что понять почти ничего нельзя. Чётко слышится требование Алима Степановича:

– Маша, я не позволю тебе игнорировать моё мнение! Ты вообще должна каждое моё слово червонным золотом отливать и в платиновую рамочку обрамлять! – он любит высказываться витиевато и на заседаниях, и в повседневности.

Мария Борисовна не оценивает его красноречие:

– Алимчик, дорогой, ты сначала заработай на платиновую рамочку да на золотое перо, чтобы твои речи умные записывать, а уж потом требуй к себе уважения, потому что с твоей зарплатой хоть бы коньки не откинуть, а не то что…

Кравцовы теряются за пределами слышимости. Фёдор криво ухмыляется им вслед:

– Ну да, и я о том же.

Вдали коридора худощавым силуэтом замаячил Кацман. Один из немногих в институте, кто к Фёдору относится если не хорошо, то хотя бы не злобно.

Поравнявшись с Баклановым, низкорослый старичок берёт его за локоть и, глядя снизу с запрокинутой головой, участливо интересуется:

– Что, дружище, загрустил? Из-за Дании?

– Леонид Нехемьевич, – отвечает Федя потухшим голосом, – а с чего вы взяли, что меня беспокоит именно Дания? И без неё проблем по горло!