Чтение онлайн

— Кто вы такая, мадемуазель, чтобы подвергать критике мои советы? — с порога прогрохотал так некстати вернувшийся месье Вилар.

— Не слушайте ее, мадам Шабри, — это он произнес, уже обращаясь к жене пациента. — Эта девица лишь месяц назад окончила столичный вуз, но уже вообразила себя доктором. Но не беспокойтесь, в этой больнице она не задержится.

Тут он увидел трубочку с воронкой в моей руке и посмотрел на меня с подозрением.

— Это стетоскоп, месье, — сказала я на случай, если вдруг он не был знаком с этим довольно новым инструментом.

— Я знаю, что это такое, мадемуазель! — раздраженно прервал меня он. — Я просто не понимаю, с какой стати вы решили использовать его именно сейчас. Больной и так слишком утомлен, и мучить его бессмысленными процедурами не было никакой необходимости. Или вы таким образом хотели произвести на пациента особое впечатление?

— Вовсе нет, месье! Я проводила аускультацию, — и пояснила для месье Шабри и его супруги: — Эта трубочка позволяет слушать звуки внутренних органов. Сейчас я слушала звуки сердца. Потому что я являюсь сторонницей той теории, что полагает водянку не самостоятельной болезнью, а признаком болезни внутренних органов — сердца, печени или почек.

— Какая чушь, мадемуазель! — воскликнул месье Вилар. — Да, я тоже знаком с этой теорией, но полагаю ее лишенной всякого основания.

— Но сердцебиение у пациента неровное! — попыталась объясниться я. — Это хорошо слышно через стетоскоп.

— И что же? Кровопускание полезно и при сердечной слабости. Водянка есть не что иное, как застой флегмы. Впрочем, довольно разговоров, мадемуазель! Я не нуждаюсь ни в ваших решительно непрофессиональных советах, ни в вашей помощи. Извольте покинуть этот кабинет!

И он указал мне на дверь. Но прежде, чем выйти, я посмотрела на месье Шабри и на его жену, надеясь, что хотя бы они захотят меня выслушать. Но они не готовы были предпочесть мое мнение мнению куда более почтенного доктора Вилара.

Возможно, я должна была сказать что-то еще, но я понимала, что что бы я ни сказала, это не переменит их решение.

Я забрала свой саквояж и вышла в коридор.

— Он ошибается, да? — шепотом спросила меня стоявшая там Мелли.

— Я почти уверена, что да. Но я и сама могу ошибаться. И если я сумею настоять на своем, а пациенту станет хуже, то месье Вилар сможет обвинить меня в том, что это случилось по моей вине, и тогда я вообще нигде не смогу найти работу. Это его пациент, и профессиональная врачебная этика запрещает мне вмешиваться в его лечение.

Я убеждала в этом не только ее, но и себя. Потому что мне отчаянно хотелось вмешаться. Но болезни сердца были опасными сами по себе, и надежных способов их лечения просто не существовало. А раз я сама мало чем могла помочь месье Шабри, то как я могла запретить делать это Вилару? Я лишь надеялась на то, что он не станет делать прокол брюшной стенки.

Мы ждали окончания приема во дворе и увидели, как месье Шабри, поддерживаемый супругой, с трудом спустился с крыльца. Живот пациента был всё также раздут.

Когда они проходили мимо нас, я спросила у мадам Шабри, какое назначение сделал доктор Вилар. Женщина посмотрела на меня без всякой приязни.

— Он прописал Леону обмотать живот мокрой тканью и держать ее так до тех пор, пока она не высохнет. А еще пить отвар из укропа, ибо водяная болезнь требует разгона слизи через мочу. Надеюсь, я ответила на ваш вопрос, мадемуазель? И прошу вас ничего нам не говорить. Господин доктор предостерег нас от дальнейшего разговора с вами.

Они сели в дожидавшийся их экипаж и уехали.

— Если завтра ему не станет лучше, Вилар наверняка будет делать прокол, — вздохнула я. — А учитывая, что он не считает нужным даже мыть перед операцией руки, исход ее, боюсь, будет весьма печальным.

Этой ночью я долго не могла заснуть. Меня мучила совесть. Мне казалось, что я проявила трусость и не сделала для пациента того, что наверняка могла сделать.

И сон пришел только тогда, когда я решила, что на следующий день перед операцией на брюшине я заставлю Вилара тщательно вымыть руки — даже если для этого мне потребуется его связать.

Но проснулась я задолго до того, как наступил рассвет. Проснулась от стука в окно.

— Мадемуазель Эстре! — это был голос месье Бернара.

Я вскочила с кровати, набросила на плечи шаль и приоткрыла оконную раму.

— Месье Бернар, что случилось?

— Приехала жена того пациента, что был тут днем. Я не стал стучать к вам в дверь, чтобы не разбудить месье Вилара.

— Больному стало хуже? Но тогда мы должны поставить в известность месье Вилара.

— Нет-нет, мадемуазель, — замотал головой Климент. — Она настаивает на том, чтобы поговорить именно с вами.

Я закрыла окно, оделась, скрутила волосы в пучок. Вышла во двор и по едва различимой в лунном свете тропинке подошла к воротам, возле которых стоял уже знакомый экипаж.

— Мадам Шабри, вашему супругу стало хуже?

— Да, именно так, — подтвердила она резким тоном. — А еще он с чего-то решил, что ему следует доверить свое лечение вам, а не доктору Вилару. Мне кажется, у него помутился рассудок. Но я обещала ему, что съезжу за вами. И вот я здесь. Но сразу хочу сказать, что сама я полагаю, что вы еще недостаточно опытны для того, чтобы оспаривать действия своего коллеги. И потому я прошу вас хорошенько подумать, прежде чем ехать со мной. Я сказала Леону, что обращусь к вам за помощью, но я предпочла бы, чтобы вы ему в этой помощи отказали. Тогда я с чистой совестью привезу к мужу доктора Вилара.

Я никогда еще не получала столь странного приглашения к больному. Это была не столько просьба о помощи, сколько в открытую высказанное недоверие. И готова ли я была взять на себя ответственность за чужого пациента? Эта ответственность могла мне слишком дорого обойтись.

Но сомневалась я не дольше минуты. Больной просил меня о помощи. Могла ли я ему отказать?

Хотя когда я села в экипаж, эти сомнения вернулись. Мадам Шабри всю дорогу молчала, предпочитая смотреть в окно, так что я вся была предоставлена своим мыслям.

А все эти мысли сводились к тому, что у месье Шабри при любом лечении было не так много шансов на выздоровление. К сожалению, болезни сердца оставались малоизученными, это признавали даже профессора нашего университета. Так что я понимала, что берусь за сложный случай. А учитывая, что при этом я вступала еще и в открытый конфликт с доктором Виларом, это могло вовсе погубить мою врачебную карьеру.

Дом Шабри находился в центре города. Он не был таким изящным, как у Гальяно, но показывал достаток семьи и принадлежность пусть и не к знати, но к обеспеченному обществу Тирелиса.