Чтение онлайн

— «Любовь? О нтъ! Онъ не любовью боленъ»…

Однажды проходя мимо Факирскаго, разсуждавшаго на этотъ разъ съ Духонинымъ о какихъ-то университетскихъ преданіяхъ, она услышала какъ онъ говорилъ: «Гундуровъ, напримръ, Гундуровъ былъ изъ ряду вонъ студентъ!»… И съ этой минуту она полюбила Факирскаго, «растрепанный видъ» котораго ей долго ненравился, и находила предлоги каждый день заводить съ нимъ разговоръ… Съ Ашанинымъ, съ Вальковскимъ, она была необычайно привтлива… Она любила все что любило его, что онъ любилъ; она перечитывала по вечерамъ мста поэтовъ, о которыхъ въ продолженіи дня ему случалось упомянуть; каждый день горничная ея ставила ей на столъ большой букетъ блыхъ лилій, отъ сильнаго запаха которыхъ нердко болла у нея голова, потому что однажды, гуляя съ ней по цвтнику, онъ сказалъ ей что она «непремнно должна любить лиліи»… Она двственнымъ чутьемъ своимъ чуяла что никто посл отца ея не любилъ, и «не могъ бы» полюбить ее такъ нжно и такъ свято. Дядя?… Тоже чутье всегда предваряло ее противъ его чувства къ ней, говорило ей что общанная имъ теперь «поддержка» была съ его стороны жертва, которою томился и страдалъ онъ. Онъ посл того разговора съ нею словно избгалъ ее, — избгалъ всхъ, и по цлымъ днямъ не выходилъ изъ своего покоя. Мать! Но она и теперь, ршивъ ея судьбу, не почитала нужнымъ сообщить ей объ этимъ… Самъ братъ, Вася, этотъ мальчикъ, которымъ она одна занималась въ семь, при урокахъ котораго она неизмнно присутствовала, котораго она всмъ любящимъ сердцемъ своимъ старалась оградить отъ недружелюбныхъ отношеній къ нему князя Ларіона, отъ губительнаго на него вліянія материнскаго тщеславія, — онъ не любилъ ее, — она это теперь боле чмъ когда-нибудь чувствовала, — не могъ любить, этотъ холодный не по лтамъ, уже испорченный сердцемъ мальчикъ… Нтъ, «они были теперь вдвоемъ на свт» съ Гундуровымъ, съ этимъ случайнымъ Гамлетомъ, съ которымъ она познакомилась тому дв недли…. «Кто-же еще будетъ съ нами?» какъ у испуганной голубки проносилось въ душ Лины, когда иной разъ дкое сознаніе неизбжной дйствительности внезапно пробуждало ее изъ міра «грезъ любви первоначальной».

— А гд это наша милая тетушка (и какъ сказалось у нея эта «наша» она сама не знала) — Софья Ивановна? спросила она разъ Гундурова.

— А вы бы желали ее видть? вскликнулъ онъ, блеснувъ радостнымъ взглядомъ.

— Да. За нею, знаете, какъ-то такъ спокойно себя чувствуешь! отвчала Лина не ему, а своей мысли…

Онъ обожалъ ея «особенныя словечки»…

— Я за нею съзжу, если хотите?

— Създите!

Онъ отправился въ тотъ-же вечеръ, и вернулся съ нею на другое утро. День былъ воскресный; княгиня съ княжною ухала въ церковь…

Софья Ивановна первымъ дломъ вытребовала къ себ въ комнату Ашанина.

— Ну что, каковы дла? Зачмъ онъ меня сюда привезъ? спросила она.

— Про то Аллахъ вдаетъ, засмялся красавецъ; — онъ у меня совсмъ изъ рукъ отбился: ничего не говоритъ!

— Пріхалъ онъ ко мн, съ невольною улыбкою молвила она, — руки цлуетъ, самъ чуть не прыгаетъ… И лукавить началъ: давно не видлъ, говоритъ, соскучился… А я по глазамъ вижу, — не то! Наконецъ объявилъ, что меня-де очень вс желаютъ видть въ Сицкомъ. Кто-же эти «вс?» Ужъ ни эта-ли Аглая воспылала ко мн страстью? Нтъ, сказывается княжна просила… Милая!.. Что она?… И Софья Ивановна какъ-то безотчетно потупилась.

Ашанинъ понялъ:

— На нихъ занятно глядть, сказалъ онъ, — точно старинный романъ читаешь, гд перваго объясненія любовниковъ ищи въ десятой части!

— А вамъ бы его въ первой-же глав хотлось, а во второй — раскланялись и разошлись! живо, почти сердясь, возразила Софья Ивановна, отчего онъ и пуще разсмялся.

— Безъ шутокъ однако, молвилъ онъ:- по моимъ ближайшимъ наблюденіямъ, Сережа княжн положительно нравится!

— Ахъ! глубоко вздохнула она, — я это замтила еще въ тотъ разъ когда здсь была… И, признаюсь въ моей слабости, умилилася на нихъ!.. А какъ пріхала въ Сашино, да размыслила, да соображать принялась… такъ вотъ уже осьмой день не сплю, истомилась и исплакалась до одури… Такая ужъ натура дурацкая, какъ бы извинялась она, — все это равно у меня что когда гроза: ударитъ, не боюсь, а какъ изъ далека наступаетъ и пограмыхивать начнетъ, — смерть моя!..

— Ничего, генеральша, съ бою возмемъ! утшалъ ее Ашанинъ.

— Ахъ, не говорите, не шутите такъ! прервала его Софья Ивановна, — сердце мое говоритъ, а оно меня никогда не обманывало, что не добромъ это кончится… И близко это, близко! промолвила она подъ впечатлніемъ какого-то страннаго предвиднія….

Но когда она опять свидлась съ Линой, услыхала этотъ тихій голосъ, глянула въ эти задумчивые лазоревые глаза, тревога ея снова затихла; она опять «умилилась» на нее… на нихъ… Ихъ тайна еще ясне, быть можетъ, чмъ на лиц Сергя, сказывалось для Софьи Ивановны, въ выраженіи этихъ глазъ въ проницающихъ звукахъ этого голоса. Въ нихъ, во всхъ движеніяхъ Лины было теперь что-то совсмъ новое для Софьи Ивановны, — для нея самой! — что-то разнженное, льнущее, молящее. Она словно ютилась, словно прижималась къ тетк Гундурова, словно говорила ей: «да, намъ нужна твоя любовь, твоя опора!.. Втроемъ, съ тобою, какою блаженною жизнью зажили-бы мы!»…

И пылкое воображеніе Софьи Ивановны принималось, съ своей стороны, бредить объ этой блаженной жизни втроемъ, и опять начинало ей казаться что соединенными силами они будутъ въ состояніи сломить всякое препятствіе, и что никакая «Аглаина дурь» не устоитъ передъ молящимъ взглядомъ ея дочери…

Она прожила въ Сицкомъ цлыхъ два дня, и почти не разлучалась съ княжной. Такъ откровенно ни съ кмъ еще не говорила Лина, ни съ кмъ такъ хорошо себя не чувствовала. Она взяла съ Софьи Ивановны слово вернуться «за два дня до ея рожденія, никакъ не позже». Май былъ на исход, «тотъ», она знала, долженъ былъ пріхать къ этому времени, — она чувствовала, что, какъ у Офеліи, у нея подъ ногами уже обламывались втви…

А князь Ларіонъ все сидлъ у себя, и не выходилъ даже къ обду, и по цлымъ часамъ шли объ этомъ разговоры между Аглаей Константиновной и Зяблинымъ…

Утромъ, наканун дня рожденія княжны, отошла послдняя репетиція Гамлета, представленіе котораго назначено было на завтра (Левъ Гурычъ Синичкинъ долженъ былъ идти днемъ поздне). На утро ожидалось много прізжихъ изъ Москвы и подмосковныхъ, долженъ былъ прибыть графъ, нахать сосдство. Vittorio бгалъ какъ угорлый по всему дому, осматривая комнаты назначенныя для гостей, отдавая приказанія поварамъ, посылая гонцовъ за провизіей въ городъ. Сама хозяйка, въ забот о завтрашнемъ дн, провела чуть не весь ныншній на ногахъ. Усталая, посл обда она вышла на большую, открытую, съ видомъ на дворъ, галлерею-балконъ, примыкавшую къ столовой, опустилась тамъ въ кресло, и объявила: «je ne bouge plus!» Она велла подать сюда кофе, разставить рядомъ съ гостиной ломберные столы для желающихъ, и общество прикочевало на это новое мсто.

«Фанатикъ» былъ безъ ногъ и очень не въ дух: вопервыхъ, утренняя репетиція шла вяло, и притомъ, несмотря на вс его настоянія, товарищи его по спектаклю ршительно отказались чтобы шла она въ костюмахъ, доставленныхъ наканун изъ Москвы и которые они еще наканун разобрали между собой и успли примрить и уладить на себ; вовторыхъ, одна изъ декорацій была еще не готова и декораторъ едва надялся дописать ее къ слдующему полудню; втретьихъ, храбрый капитанъ Ранцевъ, котораго режиссеръ, несмотря на вс усилія, никакъ не добился «поставить на настоящую актерскую точку, „отказался наканун отъ своей роли Тни, а вызвавшійся замнить ею землемръ Постниковъ не усплъ ее еще выучить и долженъ былъ играть ее съ одной репетиціи; и наконецъ, — а это было главное, — доставшійся „фанатику“ костюмъ былъ какого-то абрикосоваго цвта, который, по его мннію, не шелъ „красивому блондину,“ какимъ онъ надялся появиться въ роли Розенкранца. Эта бда была еще поправимая, такъ какъ Василій Тимоеевъ, прибывшій утромъ изъ Москвы съ огромнымъ ящикомъ всякихъ париковъ и волосъ для усовъ и бороды Элсинорскаго двора, объяснилъ ему что молъ „все равно, Иванъ Ильичъ, я васъ красивымъ брюнетомъ поставить могу“, но костюмъ Вальковскаго былъ еще, кром того, для него узокъ, такъ узокъ что того гляди могъ лопнуть по швамъ, а разставить его нельзя, запасу нтъ, — онъ ужь пытался? Выйти въ такомъ костюм „молодцомъ“ нечего было думать, встать фертомъ, рукой за эфесъ шпаги взяться, — „а ну, какъ подъ мышками крякнетъ!..“ Оставалось одно средство, — похудть, по возможности, до завтра. Любовь къ „театрику“ восторжествовала въ этомъ случа даже надъ его обжорствомъ: онъ за обдомъ почти ничего не лъ, а на завтра положилъ и вовсе не обдать, ни завтракать, а питаться однимъ чаемъ, и даже безъ булки, „авось сойдетъ маленько жиру до вечера!..“ Объ этихъ злоключеніяхъ своихъ теперь, за неимніемъ другаго доброхотнаго слушателя, — онъ всмъ своимъ соучастникамъ въ Гамлет усплъ надость этими жалобами какъ горькая рдька, онъ повствовалъ миическимъ французскимъ языкомъ старушк madame Cr'ebillon, вернувшейся наканун изъ Москвы, куда она здила недли на дв къ какой-то заболвшей пріятельниц, содержавшей нумера на Лубянк.

— Eh bien, mon cher monsieur, говорила она ему на это, — faites 'elargir les coutures, voil`a tout!..

— На кутюръ! фыркалъ Валковскій, — говорю же я вамъ что и нья па кутюръ, па!..

— T^achez de maigrir alors, je ne vois que ce moyen-l`a, расхохоталась m-me Cr'ebillon.

— Мегриръ, ce ca! Я и хочу къ завтраму мегриръ. Это вы правильно сказали!.. Умный народъ эти Французы! заключилъ онъ, отходя отъ нея и отправляясь гулять по саду „до цыганскаго поту“, все въ тхъ же видахъ „мегриръ къ завтраму“…

Шигаревъ, въ свою очередь, потшалъ московскую княжну, также наканун вернувшуюся изъ своей подмосковной въ Сицкое. Онъ велъ съ ней опять „серіозный разговоръ“, то-есть разказывалъ ей о брат. Новая варіація на эту тему состояла въ томъ что этотъ братъ, „служившій адъютантомъ въ Чугуев“, былъ необыкновенный по ловкости и неутомимости танцоръ, и однажды держалъ на одномъ вечер пари что сдлаетъ за одинъ разъ сто туровъ вальса въ зал, въ которой было десять оконъ въ длину и шесть въ ширину, — и выигралъ!..

— И все съ одною дамою вальсировалъ? хохотала московская княжна.

— Какъ можно! воскликнулъ Шигаревъ:- онъ перемнилъ двадцать три дамы… и дв изъ нихъ слегли на другой день въ постель, примолвилъ онъ, значительно взглядывая на свою собесдницу.

— Отъ усталости? договорила она.

Онъ только того и ждалъ:

— Нтъ! У одной свинка сдлалась, а у другой крапивная лихорадка…

На этотъ разъ княжн прискучило его „оригинальничаніе“, и она ушла отъ него играть въ преферансъ съ Софьей Ивановной, которая пріхала „за два дня“, какъ общала Лин, образованною окружной и Свищевымъ, который по этому случаю взялъ 25 рублей взаймы у пріятеля своего Елпидифора.