Чтение онлайн

Они хали такимъ образомъ однажды рядомъ, въ большомъ обществ. Сидвшій спиною къ нимъ по другой сторон линейки Духонинъ, вдохновленный красотою вечера, читалъ нмецкіе стихи сосдк своей, Надежд едоровн.

донеслось до слуха ихъ.

— Это изъ Гейне…. И прелестно! молвилъ Гундуровъ.

Духонинъ продолжалъ:

— Здсь… въ отечеств, лучше! проговорила вдругъ Лина какъ бы про себя, какъ бы отвчая на какой-то свой собственный, не выговоренный вопросъ.

У Гундурова забилось сердце — онъ вспомнилъ тотъ первый ихъ разговоръ, — это былъ теперь для него отвтъ на то, до чего еще безсознательно допытывался онъ тогда…

— Лучше, Елена Михайловна? повторилъ онъ, стараясь заглянуть ей въ лице;- лучше?…

Но она не отвчала его взгляду. Ея синіе, задумчивые глаза глядли впередъ на бдное селеніе, на которое они держали путь; хилыя очертанія его почернвшихъ соломенныхъ крышъ вырисовывались уже отчетливо изъ за пригорка въ багровыхъ лучахъ заката….

— Да, сказала она, не оборачиваясь, и откидывая вуаль, которую втеръ прижималъ къ ея лицу, — тамъ въ Германіи, въ Европ,- все такъ узко…. Покойный папа говорилъ: тамъ перегородки везд поставлены… А здсь… Здсь какимъ-то безбрежьемъ пахнетъ…

— У васъ удивительныя свои выраженія, княжна? вскликнулъ Гундуровъ.

Она опять улыбнулась, все также продолжая не глядть на него.

— Я знаю, я очень не хорошо говорю по русски; я совсмъ еще по писанному говорю… Но съ вами — голосъ ея чуточку дрогнулъ — я не могу говорить не по-русски…

— Вы удивительное существо, Елена Михайловна! съ юношескимъ восторгомъ заговорилъ Сергй;- вы, воспитанная на Запад, въ чужеземныхъ обычаяхъ и понятіяхъ, вы какимъ-то чуднымъ внутреннимъ чутьемъ проникаете въ самую глубь, въ самую суть предмета… Да, въ Россію надо врить! Тамъ все сказано, все отмряно, везд столбы и «перегородки» поставлены, и народы доживаютъ, задыхаясь, въ путахъ бездушной, тсной, матеріальной, переживающей себя цивилизаціи… Наше будущее «безбрежно» — какъ это вы прекрасно сказали! — какъ и наша природа. Намъ, славянскому міру, суждено сказать то послднее слово вчной правды и любви, на какое уже не способенъ духъ гордыни и себялюбія западнаго человчества…

— А пока, засмялся вдругъ Духонинъ, прислушивавшійся со своего мста къ ихъ разговору, — а пока, любезный другъ, соберемся мы сказать это слово, мы какъ оказывается, и самовара-то нашего выдумать не умли, и «народы» наши (онъ повелъ при этомъ рукою на жалкую деревушку мимо которой прозжали они) живутъ чуть-ли не безпомощне и плачевне чмъ это «западное человчество» въ пору каменнаго вка.

Гундуровъ досадливо обернулся къ нему:

— Не среди мраморныхъ палатъ царственнаго Рима, молвилъ онъ съ сіяющими глазами, — не мудрецами вровавшими въ его вчность найдена была та божественная истина что должна была спасти и обновить погибающій міръ: возглашена была она устами нищихъ рыбаковъ далекой страны, которую точно также за бдность ея и невжество презирали кичившіеся богатствомъ своимъ и культурою избранные счастливцы того вка!

Духонинъ нсколько опшилъ передъ этимъ неожиданнымъ, горячимъ доводомъ.

— «Блаженъ кто вруетъ, тепло ему на свт,» молвилъ онъ съ натянутою усмшкою.

Лина въ свою очередь обернулась къ нему.

— Въ этомъ, кажется, все и есть, промолвила она застнчиво.

— Въ чемъ это, княжна?

— Въ томъ… чтобъ врить.

Онъ засмялся и развелъ руками.

— Дйствительно, намъ только это и остается, потому что иначе я-бы могъ, въ pendant къ не очень смиренному, сказать кстати, пророчествованію друга моего Гундурова о нашемъ великомъ будущемъ, привести то, что говорятъ про насъ на этомъ «погибающемъ и изживающемъ,» по его мннію, Запад; «fruit pourri avant d'^etre m^ur».

— Да, я это слышала, тихо сказала Лина, между тмъ какъ Сергй опускалъ глаза чтобъ не выдать того чувства восторга и счастія которыми исполняло его ея видимое единомысліе съ нимъ;- но т которые это про насъ говорятъ теперь, вдь у нихъ было тоже свое прошлое, и не всегда хорошо было въ этомъ прошломъ, были войны, и раззореніе, и невжество, и рабство какъ у насъ. Но, сколько я знаю, ни одинъ изъ этихъ народовъ не отчаявался въ своемъ будущемъ, а шелъ впередъ, надясь и вря что со временемъ станетъ все лучше и лучше…

— Конечно, быстро возразилъ Духонинъ, — потому что каждый изъ нихъ чувствовалъ въ себ серіозные жизненные задатки для такого лучшаго будущаго.

Она какъ бы съ невольнымъ упрекомъ покачала головой.

— А у насъ ихъ нтъ и мы въ самомъ дл, «fruit pourri» прежде чмъ еще созрли? Но тогда намъ остается только отказаться отъ самихъ себя и отдаться въ руки первому кто захочетъ взять насъ и передлать на свой ладъ…

— Отлично, Елена Михайловна, отлично! вскликнулъ Гундуровъ. — Ну-ка, Духонинъ, кому будетъ вамъ угодно поднести насъ: Нмцамъ, Шведамъ, католической Польш, или всмъ ужь имъ разомъ, на длежъ?

— Выводъ вашъ, однако, княжна, я прошу вывода! сказалъ на это засмявшись московскій западникъ.

Лина заалла, замтивъ что вс на линейк примолкли, прислушиваясь къ ея словамъ.

— Все тоже что я уже сказала, промолвила она, опуская глаза, — Россія, мн кажется, можетъ ждать великаго будущаго только отъ тхъ кто будетъ твердо врить въ нее, а не отчаяваться въ ней.

— Кладу предъ вами оружіе, княжна, сказалъ Духонинъ полусерьезно, полушутя, — противъ этого аргумента возраженія сейчасъ не придумаешь.

Сергй ничего не сказалъ, но онъ едва удержался чтобы не соскочить съ линейки, и тутъ же на ходу припасть къ ея ногамъ…

Долго еще потомъ звенло волшебнымъ звукомъ въ его ух каждое изъ сказанныхъ ею словъ въ этомъ разговор, и повторялъ онъ ихъ съ сладостнымъ замираніемъ сердца.

«Она чувствуетъ по русски, а мыслитъ по европейски,» опредлялъ онъ себ Лину въ т рдкіе часы когда самъ онъ былъ въ состояніи думать о ней, а не чувствовать ее, — «такихъ еще у насъ долго не будетъ женщинъ… да и не однхъ женщинъ»… Онъ былъ правъ: тщательное, подъ руководствомъ просвщеннаго отца, воспитаніе за границей, серьезное чтеніе, постоянное общеніе съ высокообразованными умами, находившимися въ близкихъ сношеніяхъ съ княземъ Михайлой, — все это сказывалось въ ней чмъ-то не легко выражающемся словами, но проникавшемъ ее всю какъ запахъ иныхъ, отборныхъ духовъ, чмъ-то невыразимо тонкимъ, нжнымъ, идеальнымъ въ помыслахъ ея, въ рчи, въ каждомъ изъ ея движеній. Въ ней угадывалось — именно угадывалось — присутствіе той высшей культуры ума и сердца, что такъ мало походитъ на казовую русскую образованность, на русское воспитаніе спустя рукава, скользящія по поверхности предметовъ и явленій и не умющія сладить ни съ какимъ дломъ, и ни съ какимъ чувствомъ. И именно потому, можетъ быть, что въ ней такъ мало было русскаго воспитанія чувствовала себя такъ русскою Лина; потому именно что не скользила она по поверхности вещей, а привыкла съ молоду вдумываться въ нихъ ей было такъ «узко въ Германіи…» и полюбить могла она только сына этой ея бдной, темной — и съ юныхъ лтъ неотразимо манившей ее къ себ своимъ «безбрежьемъ» — родины…

Утромъ, 20-то числа, только что посл перваго завтрака, исправникъ Акулинъ, еще наканун вечеромъ ухавшій встрчать графа, подскакалъ на взмыленной тройк къ широкому крыльцу Сицкаго. — «дутъ, дутъ! прытко выкидывая изъ телги свое грузное тло, кричалъ онъ сдавленнымъ, будто только что сорвался съ веревки, голосомъ слугамъ выбжавшимъ въ сни на топотъ его лошадей, — князю доложите, княгин… сейчасъ прибудутъ… вотъ и коляска ихъ видна…

Изъ подо льва, дйствительно, вызжала и мчалась къ дому четверня подъ коляскою графа.