Чтение онлайн

Предувдомленный князь Ларіонъ вышелъ ему на встрчу…

Тотъ котораго въ то время коротко и многозначительно въ предлахъ Москвы блокаменной и на всемъ пространств кругомъ просто называли „графомъ“ былъ лтъ шестидесяти съ чмъ-то генералъ, нсколько тучноватый, безусый — по форм Александровскаго времени, которой онъ не хотлъ измнить и въ новое царствованіе, — и лысый, по выраженію Ольги Елпидифоровны, какъ арбузъ. Эта совершенно голая голова съ тремя подвитыми вверхъ волосиками на самомъ затылк, отвислыми какъ рыбьи жабры щеками, небольшими глазками и выступавшею добродушно впередъ нижнею губою, давала ему совершенно видъ стараго китайца; но въ общемъ выраженіи его облика было то что-то свое, самостоятельное и достойное, чмъ Александровскіе люди замтно отличались отъ удачливыхъ служакъ той эпохи къ которой относится нашъ разсказъ. Графъ былъ то, что называется сынъ своихъ длъ: бдный армейскій офицеръ, воспитанный, какъ самъ онъ любилъ говорить, „на мдную полушку,“ онъ счастливою случайностью выдвинутъ былъ весьма рано впередъ, и еще въ пору отечественной войны считался дльцемъ. Сорока съ небольшимъ лтъ отъ роду онъ былъ уже большой человкъ въ служебной іерархіи, богато женатъ, получилъ графскій титулъ…. Но въ годы аракчеевской силы онъ одинъ изъ весьма немногихъ имлъ мужество не кланяться временщику, въ буквальномъ значеніи этого слова, — а чрезъ нсколько лтъ затмъ съ министерскаго поста вышелъ въ чистую отставку вслдствіе того что одно изъ его представленій не получило чаемаго утвержденія. О мелкомъ своемъ происхожденіи и первоначальной бдности онъ говорилъ всегда съ какою-то особенною гордостью, а тому, первому своему, давно умершему, начальнику, который вывелъ его изъ темныхъ рядовъ арміи, онъ въ любимомъ своемъ имніи, подъ окнами своего кабинета, поставилъ въ саду бронзовый памятникъ съ надписью: „моему благодтелю.“

Таковъ былъ человкъ, который, пробывъ въ отставк цлые 18 лтъ, призванъ былъ снова затмъ на высокую должность которую онъ правилъ теперь, — и правилъ, какъ правили въ т блаженныя времена, — съ произволомъ трехбунчужнаго паши, и съ мудрою простотою Санхо-Пансы на остров Баратаріи.

Онъ вылзъ изъ коляски вслдъ за выскочившимъ впередъ чиновникомъ, сопровождавшимъ его, и принялся лобызаться съ княземъ Ларіономъ.

— Здравствуй, очень радъ тебя видть;- онъ говорилъ короткими, словно остриженными фразами, съ полнымъ отсутствіемъ всякихъ вводныхъ и придаточныхъ предложеній:- нарочно захалъ; потолковать надо! Мста вс знакомыя, — онъ глянулъ кругомъ, — въ одиннадцатомъ году, были у твоего старика; съ графомъ Барклаемъ; тогда онъ еще княземъ не былъ. Что княгиня? спрашивалъ онъ подымаясь на лстницу.

Все это говорилось точно онъ акаистъ читалъ, подъ рядъ, безо всякаго повышенія или пониженія голоса, при чемъ его китайское лице сіяло добродушнйшею и самодовольнйшею улыбкою.

— Она васъ ждетъ, отвчалъ князь; — но прежде всего вопросъ: не хотите-ли позавтракать?

Тотъ пріостановился на ступеньк, и приподнялъ об руки ладонями кверху.

— Не хочу. Никогда не завтракаю. Что племянница?

— Слава Богу!

— Милое дитя! тмъ-же акаистомъ проплъ графъ.

— Cher comte, soyez le bienvenu chez moi, заголосила княгиня, встрчая его въ первой гостинной, гд вислъ „portrait d'аnc^etre,“ — но вспомнивъ что „cher comte“ ни слова не понималъ ни на какомъ иностранномъ язык, предложила ему завтракать по русски.

Онъ опять поднялъ об ладони кверху, и опять повторилъ тоже.

— Не хочу, никогда не завтракаю! А, милое дитя! И онъ пошелъ на встрчу входившей въ гостинную княжны;- какъ ваше здоровье?

Лина присла; онъ пожалъ ея тонкія руки своими обими, пухлыми какъ у попа въ богатомъ приход, руками.

— И шалунья тутъ-же? проплъ онъ опять, узнавая Ольгу Елпидифоровну, вышедшую вслдъ за княжной;- когда опять въ Москву? А отцу сказали что я поручилъ?

— Сказала, прошептала барышня, и тутъ-же глянула ему въ глаза своимъ забирающимъ взглядомъ.

Онъ умильно улыбнулся, и погрозилъ ей пальцемъ.

— Шалунья! Шажковъ! кликнулъ онъ черезъ спину пріхавшаго съ нимъ чиновника, — исправника!

Толстый Елпидифоръ стоялъ, въ ожиданіи, въ передней, крестя себя по животу и шепча отъ времени до времени: „пронеси, Господи!..“

Онъ какъ бомба влетлъ, по зову, въ гостинную, и вытянулся въ дверяхъ будто аршинъ проглотилъ.

— Исправникъ, заплъ графъ, — говорила теб дочь что я поручилъ?

— Точно такъ, ваше сіятельство! еле слышно прошепталъ онъ сквозь засохшее отъ страха горло.

— Помни! Будешь играть, — прогоню вонъ! А шалунью въ Москву — пть!.. говорятъ, голосъ хорошъ! Онъ погрозилъ опять бойкой барышн, стараясь какъ можно лукаве глянуть, въ свою очередь, въ ея искрившіеся глаза.

— Monsieur Акулинъ прекрасно на сцен играетъ! отрекомендовала его княгиня Аглая, на которую исправникъ глядлъ умоляющими глазами.

— Актеръ? Это хорошо! Графиня (онъ назвалъ по имени жену свою) очень любитъ театръ. Что играете?

— Гамлета, ваше сіятельство! прохриплъ Елпидифоръ.

— Не знаю! И графъ приподнялъ свои ладони.

— C'est s'erieux! объяснила Аглая, — но они еще играютъ одно такое смшное…

— Льва Гурыча Синичкина, ваше сіятельство!

— А! вспомнилъ онъ и ткнулъ пальцемъ по направленію исправника, — Живокини еще играетъ?

— Точно такъ, ваше-съ… чуть не заржалъ въ отвтъ на милостивый вопросъ осчастливленный Елпидифоръ.

— Хорошій актеръ! поощрительно отозвалось его сіятельство;- смшитъ меня!..

— Не пройдемъ-ли мы ко мн? предложилъ князь Ларіонъ, все время морщившійся отъ этого разговора.

— Пойдемъ; поговорить надо!.. Шалунья! Онъ еще разъ погрозился пальцемъ барышн, и отправился, сопровождаемый княземъ, въ его покои.

Шажкова — это былъ особый типъ московскаго чиновника, служащаго изъ за „крестишекъ,“ нчто среднее между Фамусовымъ и Молчалинымъ, крепышокъ на птушьихъ ногахъ и при птушьей надменности, — Шажкова увели кормить….

— Я твое письмо отослалъ какъ есть, говорилъ графъ въ библіотек, усвшись въ самую спинку большаго вольтеровскаго кресла и уложивъ локти по его ручкамъ, а ножки свои сдвинувъ крестъ на крестъ; онъ очень походилъ въ этомъ положеніи на индійскаго бога Вишну.

— И апробуете? спросилъ князь Ларіонъ.

— Чтоже, написалъ по совсти, — апробую!

— Я не приму никакого мста связаннаго съ какими-либо полицейскими обязанностями… Не потому что-бы я отрицалъ пользу полиціи; хорошая полиція при нашемъ невжеств — все… или почти, и долго еще будетъ все, слегка вздохнулъ князь;- только я на нее не способенъ… Слишкомъ хорошъ, или слишкомъ дуренъ, какъ хотите… Онъ усмхнулся.

— Безъ полиціи нельзя! проплъ графъ.

— Да, но и она мертвое орудіе у нихъ въ рукахъ… Поглядите, что длается кругомъ: воровство, неправосудіе, отсутствіе ума везд… Вотъ зачмъ смотрть, что карать, о чемъ печалиться!.. А они науки боятся, и образованныхъ людей преслдуютъ!.. Припомните мое слово, съ какою-то невольною торжественностью возвысилъ голосъ князь Ларіонъ, — здоровую мысль они теперь въ подземную трубу гонятъ; въ слдующемъ поколніи она у нихъ оттуда или взрывомъ, или гнильемъ выйдетъ!..

— Знаю! Не я! отмахнулся обими ладонями Вишну;- у меня въ государственномъ совт (на его язык это означало московскій англійскій клубъ) каждый вечеръ дла ршаютъ, приговоры… Пусть! Онъ выставилъ впередъ нижнюю губу, и добродушно разсмялся; — опять славянофилы какіе-то есть… Знаю; на Собачьей площадк собираются, умные люди, государства длятъ… Мн пишутъ изъ Петербурга: наблюдай, чтобъ не смли! Я имъ пишу: вздоръ, я отвчаю, пусть болтаютъ! Преслдовать будешь, — хуже! Я мошенниковъ и шулеровъ однихъ вонъ изъ Москвы гоню!..

— До чего это доходитъ, въ какой обманъ вводятъ Государя! заговорилъ опять князь:- вотъ тутъ у насъ молодой человкъ есть; сосдъ, на профессорскую каедру готовился…

— Фамилія какъ?

— Гундуровъ.

— Гундуровъ? Въ Клястицкомъ гусарскомъ полку былъ одинъ Гундуровъ, маіоръ, весёлая голова. Не отецъ?

— Нтъ, отца я зналъ, никогда военнымъ не былъ… Князь Ларіонъ разсказалъ повсть нашего героя.

— Пустяки! засмялся графъ;- зачмъ здилъ въ Петербургъ? Мн бы просьбу подалъ, — отпустили-бы.