Чтение онлайн

Но «фанатикъ» не слушалъ; онъ весь поглощенъ былъ въ созерцаніе физіономіи Полонія, которую домалевывалъ Василій Тимоеевъ.

— Экая вдь придворная шельма, дйствительно, вышелъ! восклицалъ онъ восторженно.

— Елпидифоръ Павлычъ, просилъ подбгая Чижевскій, которому очень шелъ его синій съ золотомъ костюмъ, — ради Бога, не забудьте реплики въ нашей сцен: «тебя вдь ждутъ, что медлить»… А то вы приметесь каждый разъ обнимать меня…

— Разчувствуюсь — и забуду? Ужь не говорите! И толстякъ отчаянно махнулъ рукой;- ражъ ужь у меня такой! Поврите, такое со мной длается, будто въ самомъ дл съ роднымъ сыномъ разстаюсь, — плачу!.. А вы, Ростиславъ Михайлычъ, сдлайте божескую милость, ущипните меня тутъ хорошенько за локоть!..

— Ущипну непремнно! хохоталъ тотъ…

— Господа, донесъ вбгая опять режиссеръ, — публика отправилась въ залу!..

— Идемъ, идемъ!..

Все двинулось изъ уборной.

— Гамлетъ, крикнулъ Гундурову въ дверяхъ Толя Карнауховъ, мрачно насупивъ брови и ударяя рукой по своему, фіолетоваго цвта колету, — Гамлетъ, я вамъ глубоко завидую!

— Христе Боже, благослови! бормоталъ на ходу Полоній-исправникъ, несчетно крестя себя по животу…

Красивая, высокая, веселая, съ ея блестящею люстрой и расписнымъ плафономъ, зала театра сверху до низу горла огнями и была уже на половину полна. Городъ отстоялъ отъ Сицкаго не дале какъ верстъ на десять и, пользуясь дозволеніемъ Аглаи Константиновны, склонившейся на настоятельныя доказательства нашихъ актеровъ, «что чмъ боле зрителей, тмъ веселе играть,» все что имло только средства къ передвиженію прибыло оттуда на «представленіе» въ Сицкое. Уздное чиновничество съ женами и дочерьми, — иные съ десятилтними ребятами, — занимали вс задніе ряды креселъ, перешептываясь межь собой и то и дло оглядываясь на большую дверь противъ сцены, откуда съ боязливымъ нетерпніемъ ждался ими выходъ хозяйки и «всхъ этихъ ея аристократовъ.» Въ углу три учителя узднаго училища жадно вычитывали афишу спектакля, усердно отирая платками свои страшно вспотвшіе лбы; они пришли пшкомъ изъ города со своимъ смотрителемъ. Это былъ невысокаго роста человкъ лтъ пятидесяти, казавшійся старе своихъ лтъ по глубокимъ морщинистымъ складкамъ бороздившимъ его круглое широкое лицо подъ ворохомъ густыхъ и всклоченныхъ сдыхъ волосъ, и гораздо моложе ихъ по совершенно юношескому блеску большихъ, открытыхъ, необычайно свтлыхъ, и благодушныхъ какихъ-то глазъ. Онъ стоялъ самъ посреди небольшой группы молоденькихъ офицеровъ артиллерійской бригады, штабъ которой находился въ город, и толковалъ имъ, сіяя этими своими большими юношескими глазами, «означеніи Гамлета въ исторіи человческаго творчества.» Самъ онъ уже дв недли готовился «къ торжеству,» перечтя раза три сряду строку за строкой имвшагося у него въ перевод Вронченко Гамлета и все что могъ онъ найти о немъ въ пыльномъ хлам давно забытыхъ студенческихъ тетрадокъ и старыхъ журналовъ, что громоздились по окнамъ и угламъ его холостой, безпорядочной, насквозь прокуренной Жукова табакомъ квартиры…

— Вдь это событіе, господа, событіе, говорилъ онъ, потирая себ весело руки, и громко смясь отъ предвкушавшагося имъ наслажденія, — Гамлетъ исполняемый образованными людьми, — образованными, господа, не забудьте, которымъ слдовательно каждое слово его должно быть понятно и дорого. Дорого, да-съ, это именно соотвтствующее здсь выраженіе, ибо въ Шекспир, какъ въ Гомер, какъ въ Библіи, каждое слово лучъ солнца, въ каждомъ море свта и міръ мысли господа!..

Артиллеристы сосредоточенно, съ опущенными головами, внимали ему, занятые впрочемъ не столько моремъ свта Шекспира, сколько тмъ что ихъ батарейный командиръ, находившійся въ числ гостей и обдавшій въ Сицкомъ, долженъ былъ представить ихъ тутъ, въ зал театра, хозяевамъ дома, и какъ бы поэтому «держать имъ себя такъ чтобы показаться не хуже какого-нибудь пустаго графа или князя».

Музыканты сидли уже вс въ оркестр у пульпетовъ, съ разложенными на нихъ нотами своихъ партій. Эрлангеръ, позвывая и усмхаясь тонкими губами, лниво переговаривался съ первою скрипкой, обернувшись къ ней въ полъоборота со своего дирижерскаго мста.

Въ воздух струился крпкій запахъ только-что прокуренныхъ слугами духовъ.

— Пш, пш… донеслось изъ глубины залы…

Все разомъ въ ней обернулось на входныя двери

Витторіо махалъ оттуда дирижеру блымъ платкомъ.

Музыканты ухватились за свои инструменты. Эрлангеръ поднялся, окинулъ глазами оркестръ, медленно приподнялъ палочку надъ своею чистенькою, гладко подчесанною головой…

Раздались первые такты полонеза Жизни за царя, и подъ его звуки, подъ руку съ графомъ въ звздахъ на гвардейскомъ мундир Финскихъ стрлковъ, милостиво помавая головой направо и налво въ отвтъ ороблымъ улыбкамъ и поклонамъ вскочившей на ноги при появленіи ихъ публики, вошла княгиня Аглая Константиновна, величественная и счастливая какъ царица, — врне же какъ жирный котъ, любимецъ барыни, жмурящійся круглыми глазами на солнце, между тмъ какъ босоногая Палашка раболпно чешетъ ему пальцами за ухомъ… За нею, попарно, шла толпа гостей: графиня Воротынцева подъ руку съ княземъ Ларіономъ, Софья Ивановна съ бригаднымъ генераломъ, тридцатилтняя московская княжна съ княземъ Лоло, княгиня Додо съ командиромъ артиллерійской батареи, еще молодымъ и красивымъ полковникомъ, недавно назначеннымъ изъ гвардіи, къ которому тотчасъ же и обратились съ полуиспуганнымъ, полувопросительнымъ выраженіемъ глаза его юныхъ подчиненныхъ, но который съ свой стороны, чуть замтно сморщившись и тутъ же низко наклонясь къ лицу своей дамы, прошелъ какъ бы не видя ихъ. Московскіе жень-премьеры отыскали себ также дамъ въ числ московскихъ помщицъ-сосдокъ, попавшихъ въ почетный легіонъ гостей ея сіятельства, и хохотъ «Сеньки,» шедшаго рядомъ съ какою-то хорошенькою блондинкой, уже гремлъ на всю залу… Графъ Анисьевъ, со своимъ иконостасомъ крестовъ изъ-за каждой пуговицы флигель-адъютантскаго мундира, велъ хохочущую Женни не то небрежно, не то внимательно слушая ея торопливыя рчи, и угадывая въ то же время по выраженію особаго любопытства въ обращавшихся на него со всхъ сторонъ взглядахъ что поводъ прізда его въ Сицкое не былъ тайною даже для этого мелкаго, невдомаго ему узднаго общества….

Гости размстились въ первыхъ рядахъ креселъ. Въ одной изъ двухъ ложъ театра, расположенныхъ по обимъ сторонамъ пространства занимаемаго оркестромъ, услись князекъ и mister Ноксъ съ англійскимъ томикомъ Шекспира въ рук, по которому готовился слдить за представленіемъ. Въ другую ложу ушла madame Cr'ebillon, съ тайнымъ намреніемъ «faire un petit bout de sieste» въ темномъ углу ея…

— Прекрасный театръ, — лучше чмъ у меня! Еще старикъ князь строилъ, знаю! Вкуса много имлъ! плъ акаистомъ графъ подъ тактъ заливавшагося полонеза, не садясь еще и одобрительно озираясь кругомъ.

Княгиня Аглая блаженно улыбалась.

— И какъ это удачно cette vraie draperie du portail, говорила ей въ свою очередь графиня Воротынцева, занимая мсто рядомъ съ графомъ и усаживая подл себя Софью Ивановну, — мягко, элегантно и богато на взглядъ…

Вмсто писанной по полотну драпировки, какъ это обыкновенно водится въ театрахъ, порталъ сцены задрапированъ былъ, по мысли Ашанина, отъ самаго потолка настоящею пунцовою шерстяною матеріей, отороченною длинною бахрамой и перехваченною въ подлежащихъ мстахъ толстымъ, витымъ пополамъ съ золотомъ, пунцовымъ же снуромъ съ огромными на концахъ его кистями. Передній занавсъ былъ сдланъ изъ той же матеріи на сборкахъ и подбирался какъ стора на снуркахъ. За нимъ былъ уже другой, писанный занавсъ (изображавшій домъ въ Сицкомъ со стороны сада), который предназначенъ былъ къ опусканію посл сценъ Гамлета за которыми слдуетъ перемна декорацій. Матерчатый занавсъ долженъ былъ опускаться по окончаніи каждаго акта.

— Лишняя роскошь! откидывая веромъ ладони отозвался графъ на похвальный отзывъ графини Воротынцевой.

Княгиня Аглая съ самодовольно лукавою улыбкой подмигнула ему глазкомъ.

— Это у меня потомъ все на мебель во флигеля пойдетъ, сообщила она ему какъ бы по секрету, наклоняясь къ уху его.

— Разчетъ, это хорошо! И щеки старца запрыгали отъ веселаго смха. — Отца зналъ! Разчетомъ милліоны нажилъ!.. И дочь такая же! промолвилъ онъ уже съ тмъ особымъ оттнкомъ добродушія, благодаря которому не было возможности на него сердиться, и онъ съ своей стороны имлъ возможность говорить людямъ всегда все что ему хотлось….

Словно гранату взорвало предъ нашей княгиней… Опять, опять, — третій разъ со вчерашняго вечера, — объ этихъ несчастныхъ Раскаталовскихъ милліонахъ!.. «И дочь такая же… Она, княгиня Шастунова, она — „такая же?…“ О это ужасно, этого перенести нельзя!. „А этотъ старый шутъ какъ ни въ чемъ не бывало.

И злополучная хозяйка, злобно кусая себ губы, словно вся ушла въ свое кресло, безмолвная и глухая на все что двигалось кругомъ ея…..

А по той сторон занавса, на сцен, лихорадочно волнуясь, режиссеръ, уже съ крупными каплями пота на лбу и пересохшими губами, то быстро перебгая отъ одного лица къ другому, то внезапно пятясь ступнями назадъ чтобы лучше судить объ общей картин, устанавливалъ актеровъ участвовавшихъ въ первомъ явленіи Гамлета. Какъ уже извстно нашему читателю, открывающая драму Шекспира сцена появленія Тни на террас Эльсинорскаго дворца попала въ число урзокъ предложенныхъ княземъ Ларіономъ, и представленіе начиналось прямо со сцены во дворц. На двухъ поставленныхъ на возвышеніе съ высокими вырзными спинками готическихъ креслахъ, по лвую руку отъ зрителя, возсдали теперь рядомъ король-Зяблинъ, и королева-Надежда едоровна въ брилліантовой діадем на голов и шитой золотомъ блой атласной юпк подъ такою же расшитою по зеленому бархату traine, въ которой представала на куртаги въ нмецкой резиденціи русская посланница F"urstin Aglaia von Schastunof. Глаза перезрлой двы горли необычнымъ имъ блескомъ надъ подрумяненными щеками; «все кончено, и мн все равно», казалось, говорило не то презрительное, не то смиренное выраженіе ея поджатыхъ губъ. (Предъ нею только что мелькнула въ дальней кулис высокая фигура Ашанина, тщательно, съ своей стороны, избгавшаго попасть ей на глаза)… Четыре хорошенькіе мальчики-пажи (сыновья и племянники «образованной окружной») въ голубыхъ колетахъ, поставленные попарно по обимъ сторонамъ королевской четы, держали на рукахъ ихъ длинныя, тяжелыя бархатныя мантіи. За ними, растянутыя полукругомъ къ глубин сцены, стояли, съ «образованною окружной» во глав, Eulampe и остальныя пулярки въ вырзныхъ лифахъ и длиннохвостыхъ, разноцвтныхъ платьяхъ, изображая собою придворныхъ дамъ. Полукругъ замыкали Полоній съ сыномъ, а за дамами какъ бы фонъ картины составляла кучка «придворныхъ», состоявшая изъ Вальковскаго, Мауса, Шигарева, Духонина съ Факирскимъ и случайнаго новобранца, Толи Карнаухова…. Вся правая сторона сцены оставлена была свободною для Гамлета, одиноко погруженнаго въ свою печаль во все продолженіе вступительной рчи короля и послдующаго разговора его съ Лаэртомъ.