Четверть века назад. Часть 1
Шрифт:
началъ король-Зяблинъ своимъ увреннымъ, тягучимъ, сдобнымъ голосомъ. Онъ исполненъ былъ важности и самодовольства…
— Исправникъ! проплъ вдругъ шепотомъ графъ, узнавая Акулина подъ стариковскимъ парикомъ Полонія, и съ засіявшимъ лицомъ наклонился сообщить эту радость сосдк своей, княгин; для него какъ бы вся соль дла заключалась въ томъ что вотъ молъ какъ хитро перерядился, а я его все-таки узналъ.
Взбшенная на него Аглая, не оборачиваясь, промычала себ что-то подъ носъ.
Клавдіо, договоривъ свое вступленіе, перешелъ прямо (о посольств Корнелія и Волтиманда къ Фортинбрасу было выкинуто) къ Лаерту:
— Мы слышали что у тебя есть просьба къ намъ. Скажи чего желаешь ты? Мы поспшимъ Исполнить…Чижевскій, отдлясь отъ группы «придворныхъ,» бодримъ, статнымъ шагомъ своихъ длинныхъ ногъ подошелъ на близкое разстояніе отъ кресла короля, красивымъ движеніемъ сдернулъ беретъ съ головы и, почтительно склонивъ ее, заявилъ о своемъ желаніи хать во Францію.
— Мой! Хорошо играетъ? заплъ все тмъ же шепоткомъ графъ, наклонясь на этотъ разъ къ сосдк своей съ лвой стороны.
Графиня Воротынцева не отвчала.
Старецъ сложилъ ладони на животъ и, добродушно выпятивъ опять свою нижнюю губу, воззрился снова на исправника-Полонія.
— Къ теб теперь я обращаю рчь, Мой братъ и мой любезный сынъ, Гамлетъ!молвилъ король.
У Софьи Ивановны ёкнуло сердце. Все что было въ зал невольно притаило духъ…
Первыя слова Гамлета: «Немного больше брата; меньше сына,» говоримыя имъ въ сторону, сказаны были нсколько тихо, — ихъ не дослышали въ послднихъ рядахъ. Смотритель училища приставилъ об свои ладони за уши: у него билось сердце не хуже чмъ у Софьи Ивановны…
Но когда, въ отвтъ на слова дяди,
«Зачмъ такія облака печали на лиц?»принцъ, повернувъ къ нему это свое печальное лицо, проговорилъ:
— Такъ близко къ солнцу радости — могу ли Одть себя печали облаками, государь?по всему театру пробжалъ тотъ едва слышный, вырывающійся невольно, шепотъ одобренія, по которому врне всего опредляется мра правды въ тон и намреніи актера.
— Такъ, такъ! Сквозь скорбь иронія, а сквозь иронію затаенная ненависть къ кровосмсителю дяд,- такъ, врно! шепталъ, сіяя глазами, старикъ смотритель, оборачиваясь къ учителямъ сидвшимъ за нимъ въ креслахъ.
Очередь была теперь за Гертрудой. Она тоже увщевала сына «оставить печаль» и перестать «искать во прах благороднаго отца.»
Никто изъ слышавшихъ ее на репетиціяхъ не узнавалъ Надежды едоровны. Откуда бралась у нея теперь эта натуральность и врность интонаціи, откуда это что-то неожиданно-проницающее въ ея глухомъ, однозвучномъ голос, какимъ вс его знали до сихъ поръ? Слова: «Таковъ нашъ жребій, всхъ живущихъ, умирать,» проговорила она такъ что Ашанинъ, стоявшій въ кулис за нею и пожиравшій оттуда глазами восхитительную спину Ольги Елпидифоровны, поблднлъ подъ своими румянами. «А ну, какъ если она и въ самомъ дл помереть вздумаетъ!..» пронеслось въ голов московскаго Донъ-Жуана…
Гамлетъ покорно склонился предъ волей короля-дяди, не согласнаго на новый отъздъ его въ Виттенбергъ; король за это общалъ что «въ честь ему раздастся громъ орудій», а самъ «онъ къ облакамъ взнесетъ заздравный кубокъ», и поднялся за этими словами съ кресла вмст съ королевой.
Тутъ произошло маленькое смятеніе. Зяблинъ, исполненный величественностью своего королевскаго званія, счелъ нужнымъ воздть на себя мантію, чтобъ уйти со сцены съ достодолжною помпой. Но пажики державшіе ее, не бывъ заране предварены объ этомъ, сконфузились, и при томъ были слишкомъ малы чтобы приподнять ее до плечъ его величества. Выручилъ Толя Карнауховъ: съ находчивостью и ловкостью совершенно придворными онъ выбжалъ изъ кучки товарищей, выхватилъ мантію изъ пажескихъ рученокъ, и съ глубокимъ поклономъ возложилъ ее на датскаго владыку.
— Да это мой сынъ! раздался въ первомъ ряду креселъ радостно удивленный смхъ княгини Додо, между тмъ какъ на сцен королева-Надежда едоровна сконфуженно оглядывалась, не зная надвать ли и ей мантію, или нтъ.
Ольга Елпидифоровна, стоявшая подл ея кресла, исполнялась вдругъ, въ виду глядвшей на нее публики, — она была убждена что главнымъ образомъ на нее смотрятъ, — неслыханнаго великодушія: она по примру Толи взяла мантію изъ рукъ пажей и, живописно округливъ локти, надла ее на плечи перезрлой двы.
И затмъ дворъ, безъ дальнйшихъ приключеній и въ должномъ порядк, вя перьями и шурша длинными платьями дамъ, удалился за кулисы при гром рукоплесканій, — имъ же подали знакъ пухлыя ладони совершенно довольнаго тмъ что онъ узналъ исправника подъ старческимъ парикомъ графа.
Гамлетъ остался одинъ…
Онъ сдлалъ два стремительные шага впередъ, остановился, сжалъ до боли пальцы опущенныхъ рукъ, поднялъ глаза:
— О, еслибъ вы, души моей оковы, Испарились въ туманъ, росою пали! Иль еслибъ ты, Судья земли и неба, Не запретилъ грха самоубійства!..Голосъ Гундурова не плакалъ, какъ заставлялъ его плакать Гаррикъ въ этомъ первомъ, удивительномъ монолог, который по разнообразію оттнковъ и сил драматической экспрессіи стоитъ гораздо выше боле всмъ извстнаго, высоко художественнаго, но резонерскаго по характеру: «Быть иль не быть»… Онъ не плакалъ этотъ молодой, звенвшій какъ натянутая струна и полный неожиданныхъ изгибовъ голосъ, онъ весь дрожалъ гнвомъ еще свжихъ впечатлній, безумнымъ отчаяніемъ свтлой души, на зар дней пораженной первымъ и уже нестерпимымъ ударомъ…
— Два мсяца! Нтъ, даже и не два Какъ умеръ онъ, монархъ столь благородный! Такъ пламенно мою любившій мать, Что и небесъ неукротимымъ втрамъ Не дозволялъ лица ея касаться!.. Покинь меня, воспоминаній сила! Ничтожность [41] — женщина твое названье!Такого горячаго, быстраго темпа какимъ лились эти строки изъ этихъ молодыхъ устъ князь Ларіонъ, «видвшій Гамлета на всхъ театрахъ Европы», не слыхалъ никогда, и этотъ юный русскій дилеттантъ, какъ предсказывалъ князю Ашанинъ въ первый день ихъ прізда въ Сицкое, «удовлетворялъ» его теперь дйствительно боле чмъ Мекриди и Кемблъ, или тотъ Нмецъ которому внималъ онъ на Веймарскомъ театр изъ ложи директора Гёте. Его самого словно захватывало, словно уносило отъ личныхъ терзаній къ той общей, безконечной человческой скорби, — уносила эта геніальная художественная правда въ этой искренней, лишенной всякаго эмфаза, чисто русской передач.
41
Frailty, thy name is woman. Frailty, французское, отъ того же корня, fragilit'e, передается въ нмецкихъ переводахъ Гамлета не совсмъ близкимъ словомъ Schwachheit (слабость), а русскими переводчиками, уже совсмъ неврно, словами ничтожество, ничтожность, между тмъ какъ кажется въ нашемъ язык имется довольно близкій переводъ этого слова: — хрупкость.