Чтение онлайн

Вернувшись в Габон, ее муж благодаря полученному в Союзе образованию довольно быстро стал продвигаться по карьерной лестнице. Ко времени открытия посольства он уже занимал высокий пост. Соответственно, материальное положение его было прочным, жена ни в чем не нуждалась, дети росли в благополучной семье. Единственно, сыну по настоянию мужа – а ведь вроде знал русский – дали дикое имя Растригин Павлов. Причем объяснить, почему он выбрал такое имя, муж так и не сумел. Людмила время от времени заглядывала ко мне. То паспорт продлить, то какие-то документы для детей оформить. А то и просто по-русски поговорить.

Язык она не забыла. Не часто, но ездила на Родину, гражданство у нее было двойное. Габонские власти по поводу двойного гражданства не беспокоились. Очень многие колоны имели французское и габонское гражданство, и всех это устраивало.

Тем не менее, по семье, оставшейся в Союзе, Людмила скучала. И родилась у нее гениальная, как ей казалось, мысль – выписать в Габон отца родного. Как раз посольство в Либревиле появилось, вот пусть и займется. С этой идеей она явилась ко мне. Я начал осторожно выяснять, где и с кем папа живет, какие у него жизненные обстоятельства. Много раз я потом себя хвалил за проявленную бдительность.

Простодушная Людмила объяснила, что папа – законченный алкоголик. Мало того, что по все дни пьян, так еще во хмелю буен. Постоянно забирают в вытрезвитель, где с ним грубо обращаются. Я представил, как папа будет буянить в Либревиле, как его заметут в местную полицию, отнюдь не отличающуюся деликатным обращением с задержанными, да он еще безъязыкий, сказать ничего не может… Содрогнувшись, я заявил Людмиле, что дело это сложное, мне надо выяснить, как оформляется переезд на постоянное жительство. Дескать, времени на выяснение может потребоваться немало.

Я действительно не знал деталей оформления переезда на постоянное жительство. Но я и не собирался выписывать в Либревиль буйного алкоголика. Я решил, что буду заматывать это дело до последней возможности. Людмила, спасибо ей, мне особенно не досаждала. Время от времени наведывалась в посольство с вопросом, как там обстоят дела, и вполне удовлетворялась моими уклончивыми ответами, что дело-де непростое, работаем. Так я приобретал опыт по части бюрократических уловок и проволочек.

Сколько времени этот вопрос якобы рассматривался, я уже не помню. Зато хорошо помню испытанное мной чувство огромного облегчения, когда пришедшая с очередным визитом Людмила объявила, что папа окончательно опился и помер. Знаю, что не по-христиански это было. Но прямо гора с плеч.

Помимо консульских вопросов мне нужно было заниматься внутренней политикой Габона. Это означало, что я должен был собирать и анализировать информацию о внутриполитическом положении страны и готовить соответствующие справочные материалы для Центра. В стране тем временем ничего не происходило. Царила полная и непоколебимая стабильность. Оппозицию президент Бонго еще в начале своего правления либо задавил, либо перекупил. Ввел однопартийную систему, привел к общему знаменателю парламент, расставил везде своих людей. Все государственные институты контролировались президентом. Придя к власти, он сумел заручиться поддержкой вождей всех крупных племен, многих из них назначив министрами своего правительства. О чем здесь писать?

Писать, тем не менее, было надо. По количеству направленных в Центр материалов оценивалась работа каждого сотрудника, а от этой оценки зависели перспективы продвижения.

Решив написать масштабную справку о перспективах развития габонского общества, я засел за изучение научной литературы по странам Африки. Пригодилось и кое-что из того, чему учили в институте. Честно скажу, не очень многое. Все-таки из нас готовили юристов, а страноведческая специализация у моей группы была по Франции, а не по Африке. Однако, позаимствовав из нескольких прочитанных книг ученые рассуждения о компрадорской буржуазии и прочих пороках развивающихся стран, идущих по капиталистическому пути, я произвел, как мне казалось, всесторонний анализ местного общества и дал прогноз его дальнейшего развития. С точки зрения мировой революции, прогноз был, как мне помнится, неутешительным. Неразвитость общественных институтов и авторитарный режим, поддерживаемый бывшей метрополией при благополучном экономическом положении (а оно было именно таким), никаких перемен не обещали. Справка получилась длинной. Я был горд собой.

Приехав в свой первый отпуск, я узнал, что справка не понравилась. Во-первых, она была слишком длинной. Во-вторых, ее сочли слишком заумной. Со временем я понял, что документ длиной более четырех-пяти страниц старшие по званию читать не будут, а высокому начальству надо представлять документы не длиннее двух страниц. При этом писать надо просто. Сложные рассуждения только раздражают.

Помимо справочных материалов, мы должны были представлять отчеты о деловых контактах с местными чиновниками и представителями дипкорпуса. Считалось, что советские дипломаты как бы ведут дневники, где записывают, с кем встречались и о чем говорили. Может быть, на заре советской дипломатии такие дневники и вели, но уже к моему приходу в МИД этого никто не делал. Тем не менее, отчеты о контактах оформлялись в виде выписки из дневника. Этому никто не удивлялся.

На моем уровне найти собеседника, особенно среди габонцев, было более чем непросто. Габонцы вообще уклонялись от встреч и разговоров с советскими, а с младшими дипломатами других посольств и говорить было не о чем. Число же «записей бесед» тоже учитывалось при оценке работы.

Однажды я решил попробовать получить информацию о местных профсоюзах. Собственно, как и партия, профсоюз был один. Чем и как он занимается, известно не было. В открытых источниках никаких сведений о профсоюзе не публиковалось. Известно было только, кто его возглавляет и где находится его штаб-квартира. Туда я и отправился, получив разрешение посла.

Штаб-квартира профсоюза оказалась расположенной в неприглядном бетонном здании, где были еще какие-то офисы. Войдя внутрь, я обнаружил консьержа. Спросил его, с кем бы я мог поговорить о местном профсоюзе. Консьерж отвел меня в офис, где сидел средних лет габонец, встретивший меня вполне приветливо. Он оказался генеральным секретарем профсоюза! Я отдавал себе отчет в том, что это не мой уровень. Беседовать с ним нужно было хотя бы советнику посольства, а то и самому послу. Но просто уйти было бы невежливо, и пришлось с генеральным секретарем поговорить.

Запись беседы я оформил, и она ушла в Москву. Только через несколько лет посол мне признался, что из-за моей беседы с генеральным секретарем профсоюза он получил из Центра нахлобучку – что это у Вас себе позволяют младшие дипломаты? Конечно, для Москвы генеральный секретарь – он и в Африке генеральный секретарь.

Только в Африке начинаешь понимать, что этот мир принадлежит не нам. И вовсе не человек его хозяин. Нет, мир принадлежит насекомым. Страшно даже себе представить, насколько совокупный вес живущих на Земле насекомых превышает суммарный вес человечества. Жители городов, особенно в Европе, просто вообразить не могут среды, в которой насекомые доминируют, а человек чувствует себя не очень желанным гостем.

В Африке вы живете среди насекомых, и они живут среди вас. Буквально. И какое разнообразие! Не в эстетическом плане, а в основном по числу доставляемых неудобств и даже страданий. Начнем с безобидных малых сих, а закончим самыми опасными.

***

Муравьи. На нашей вилле вместе с нами и соседями проживали муравьи нескольких разновидностей. Мы их различали в основном по продуктам, на которые они совершали набеги, и по болезненности укусов.

Самыми безобидными были меленькие светло-коричневые муравьи с полупрозрачным тельцем. Они практически не кусались – их жвалы были слишком слабы, чтобы прокусить кожу (только если на сгибе локтя или между пальцами, где она тоньше всего). Но их было много, и они были везде. В том числе на каждом из нас. Мы постоянно похлопывали себя по разным частям тела, чтобы их стряхнуть или прихлопнуть. Со стороны могло показаться, что у всех белая горячка и мы чертей стряхиваем. Эти муравьи обожали сахар и хлеб. Оставить сахарницу на столе больше, чем на пару минут, было нельзя. В нее тут же набивались муравьи. Тогда спасти хоть часть сахара можно было, только поставив сахарницу в морозилку. От холода муравьи уходили на дно, а верхний слой можно было использовать. Та же история была с хлебом – в хлеб они набивались моментально, причем пробирались в глубину. Совсем избавиться от них было невозможно – они плавали в супе, обнаруживались в картофельном пюре, салате и т.д. Немного, два, три, пять… Мы скоро привыкли и перестали обращать внимание.