Чтение онлайн

Это опасно. Потому что в этот момент я отдала бы мужчине всё.

В ту секунду, когда он сдвигает бедра, выходя из меня, я понимаю, насколько пустой я всегда была. Что-то большее, чем физическая потеря его присутствия, скручивает желудок, и я отгоняю каждую мысль, которая могла бы увести меня из этого момента.

Может быть, мне следовало бы, но я не хочу останавливаться и спрашивать о тайнах фейнов, которым меня никогда не учили. О метке, расцветшей на его теле во время нашей близости, о том, что я сама почувствовала, когда он вошел в меня. Не сегодня.

Треск огня убаюкивает меня; моя кожа всё еще покалывает от каждой упоительной разрядки, которую мужчина извлек из моего тела. Я дремлю под звук его сердцебиения, прижавшись ухом к его груди, когда его голос нарушает уютную тишину ночи.

— Скажи мне, что ты останешься в А'кори со мной, — и прежде чем я успеваю полностью осознать его просьбу, он добавляет: — Навсегда.

Я не уверена, что сильнее — трепет сердца или мучительный спазм в животе, — когда смысл его просьбы наконец доходит до меня. Зачем ему желать такого? Если бы я была той леди, за которую себя выдаю, у меня было бы множество причин остаться по его просьбе, но что выигрывает он?

Потеряв дар речи, я просто киваю, и он запускает пальцы в мои волосы. Я ожидаю, что мне будет трудно уснуть с нависшей угрозой войны и мыслями о Вос и ее мести, всё еще стоящими на переднем плане моего разума. Но не эти мысли сплетаются в туманный клубок, когда я проваливаюсь в сон. Это мысли о Зейвиане и о невозможной жизни, которую я могла бы прожить с этим мужчиной, будь я другой женщиной. Жизни, которой, как я понимаю, я отчаянно хочу, но которой у меня никогда не будет.

ДВОРЕЦ А'КОРИ

Наши дни

— Ты закончила притворяться спящей? — посмеивается Зейвиан, и я проклинаю себя за то, что уголки моих губ дрогнули, когда я пыталась сдержать улыбку.

Я не хочу просыпаться. Думаю, я бы хотела просто лежать здесь вечно. Огонь все еще греет спину, его грудь — твердая и успокаивающая под моей щекой. Моя голова поднимается и опускается в такт каждому его глубокому вдоху. Я открываю глаза. Еще рано, солнце только показывается над горизонтом, даря свежий свет рассвета.

Простыня, которой он накрыл нас где-то среди ночи, теперь небрежно переплетена между моих ног, прикрывая немногим больше, чем мой зад. Я поднимаю подбородок, пока не вижу, как его взгляд оценивающе блуждает по моим изгибам; мои же глаза исследуют линии новой сделки, отпечатавшиеся на его коже. Он улыбается, поймав мой взгляд, и от изгиба его губ у меня в животе начинают порхать бабочки. То, что этот мужчина может сделать со мной простой улыбкой…

— Ты остаешься в А'кори со мной, — он не спрашивает, но это и не совсем приказ. — Скажи это.

А вот это уже приказ, и я ругаю себя за то, что от этих слов мне хочется сжать бедра.

Я отрываю от него взгляд, вдыхая полной грудью его запах, и тычусь в него носом, прикусывая выпуклость мышц на его груди. Он резко втягивает воздух, напрягаясь подо мной, и наматывает мои волосы на кулак; я улыбаюсь ему снизу вверх.

— Думаю, я бы хотела принять душ, прежде чем мы это обсудим, — моя улыбка становится озорной.

Его челюсть напряжена, когда он отпускает меня, и я нависаю над ним, уперевшись руками по обе стороны его торса. Возможно, я слишком наслаждаюсь этим, когда спрашиваю:

— Присоединишься?

Этого достаточно, чтобы его глаза вспыхнули огнем. Я наблюдаю, как каждая мысль стирается из его разума, сменяясь лишь желанием, которое я передаю своим взглядом.

Поднявшись с густого меха, я беру его за руку и веду в ванную. Мой взгляд цепляется за наше отражение, когда мы проходим мимо высоких зеркал, выстроившихся вдоль стен. Хотя фейны относились к моей внешности более благосклонно, чем красавицы, среди которых я росла, резкий контраст красоты мужчины и моей собственной ощущается очевиднее, чем когда-либо.

Может быть, дело в том, как я нахмурилась, или в том, как сбился мой шаг, но он разворачивается ко мне, беря мой подбородок пальцами. Он смотрит на меня сверху вниз с ободряющей улыбкой и говорит:

— Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, миажна. Никогда не сомневайся в этом.

Я не могу не улыбнуться в ответ, даже если моя улыбка выходит натянутой. Уверена, мужчина, проживший сотни лет, видел немало женщин куда прекраснее меня. Он подсекает мои ноги, поднимая на руки и посмеиваясь над удивленным писком, вылетевшим из моих легких. Он выглядит слишком уж гордым тем звуком, который извлек из меня. Когда мои ноги шлепают по полу под верхним душем, я выскакиваю из-под него, прежде чем он успевает призвать воду и намочить мои волосы.

Он поворачивает рычаг, и пар завивается в воздухе. Он наливает масло в маленькую полую трубку, торчащую из стены, и она выплевывает туманную дымку, наполняя комнату запахом толченой мяты. Очевидно, я могла бы провести целую смертную жизнь, изучая тонкости дворца, и всё равно оставаться в благоговении.

Он слишком быстр: хватает меня за руку и затягивает под воду. Мои протесты тонут в потоке над головой, который мгновенно пропитывает мои густые кудри. Ясно, что он точно знал, что делает: я вижу игривое выражение в его глазах.

Кто этот мужчина? Где тот мрачный генерал, которого я узнала?

Зейвиан намыливает руки большим бруском мыла, прежде чем распределить пену по моему телу. Его ладони скользят по моей спине, затем пальцы вытягивают напряжение, скопившееся в мышцах моих рук. Давление его пальцев на моих ягодицах перед тем, как они спускаются к бедрам и икрам, пьянит. Он опускается на одно колено передо мной, поднимая мои ноги одну за другой, массируя напряженные мышцы, которые находит там, прежде чем вымыть мои ступни.

Только когда он тщательно оттер и обласкал каждый дюйм и каждую ноющую мышцу моего тела, он подносит мыло к себе. Моя рука выстреливает, хватая его за запястье, чтобы остановить руку, и я вынимаю мыльный брусок из его пальцев. Я вижу момент, когда он понимает мое намерение, и не знаю, почему он настороженно переносит вес.

До меня доходит слишком быстро, и я подавляю малую волну стыда. Хотя он ясно давал понять свои намерения и жаждал удовлетворить мои желания, это первый раз, когда я предлагаю ему какую-либо форму удовольствия, которая была бы полностью бескорыстной.