Чтение онлайн

Один из этих слуг и проиграл свой альбом Гобэю. Когда этот самурай, ежась от холода, выходил в дождливую ночь, его мысли были ясно написаны на лице: какую бы ложь придумать, чтобы спастись от малоприятной перспективы вспороть себе живот, утоляя гнев вспыльчивого господина.

Хансиро считал ниже своего достоинства вступать в сделку с кем-либо из холуев Киры, и поэтому изображение Кошечки до сих пор не попалось ему на глаза. И теперь он не хотел оказаться в толпе, а потому сидел один — на коленях, с выпрямленной спиной и подобранными под себя ногами — в задней части дома, в маленькой комнате, под которой профессиональный картежник Гобэй играл уже несколько часов кряду. В руках у Хансиро была кисть. Удерживая ее без нажима между указательным и большим пальцами, воин из Тосы сидел неподвижно, словно загипнотизированный белым листком бумаги, который лежал перед ним на низком письменном столике. Он должен был сначала увидеть бамбук в уме, а потом перенести увиденное на бумагу с быстротой ястреба, бросающегося на зайца. Полностью поглощенный своим занятием Хансиро едва расслышал шуршание обутых в носки ног Гобэя по полированным доскам пола в коридоре.

— Вы не заняты? — вежливо спросил Гобэй, стоя в дверях.

— Добро пожаловать!

Гобэй вошел и сел по другую от Хансиро сторону очага — обмазанного глиной углубления в полу. Угли, лежавшие там, распространяли приятное тепло в сырой и прохладной комнате. Мужчины сидели боком к двери: ни один не желал заставить другого сесть к ней спиной.

Гобэй скрестил ноги, пряча ступни под мешковатыми желтыми хакама, украшенными набивным узором в виде темно-синих листьев дерева гинкго, и положил на татами альбом, картонный переплет которого был завязан золотистым шелковым шнуром.

Хансиро сделал глубокий вдох, его рука внезапно опустилась, и уверенными быстрыми движениями он нарисовал ствол бамбука. Штрихи, которые он наносил, носили выразительные названия: «хвост золотой рыбки», «оленьи рога», «рыбьи кости», «удивленный грач» и тому подобное.

Рисовал Хансиро в технике «летящей белизны», то есть почти сухой кистью, чтобы под тушью просвечивала бумага. Присутствие Гобэя ничуть не мешало его работе.

Игрок отбросил назад рукава своей шелковой куртки на подкладке и взялся за чайный прибор:

— Вы еще не закончили пачкать краской бумагу? — И он наклонил чайник над почти пустой чашкой Хансиро.

— Конфуций сказал, что работа бывает завершена не тогда, когда добавлено последнее, а когда последнее отнято.

— Как человек, в чьи задачи входит отнимать последнее, я не могу не согласиться с Конфуцием. — Гобэй перебросил зубочистку из одного угла рта в другой. Его пухлые губы прятались в густой бороде, нос у игрока был узкий, с высокой переносицей, брови густые, глаза на широком лице — чуть шире щелок.

— А вы уже закончили отнимать последнее у этих несчастных из комнаты под нами? — спросил Хансиро.

— Я им оставил только волосы в задах да члены, — хищно улыбнулся Гобэй. — Крестьян не зря называют величайшим сокровищем. Их судьба давать, а моя — брать.

Игрок взял баночку с табаком с деревянного лотка-подноса, который поставила рядом с ним служанка, набил большую трубку и зажег ее от уголька, тлевшего в специальном углублении подноса. Трубку он держал в согнутой ладони, уложив пальцы по диагонали на черенок. Гобэй не зря подчеркивал этот жест: все разбойники предпочитали большие трубки и курили их именно так.

— Вы знаете, что можете работать со мной. Предложение остается в силе, старый приятель. Вы сможете стать богатым и жить с веером в левой руке.

Рот Хансиро искривился в едва заметной улыбке, когда он поклонился в ответ. Его кивок выражал отказ, но Хансиро точно рассчитал в нем доли искреннего сожаления, иронии и снисходительности.

Изящным почерком он набросал в правом углу рисунка несколько иероглифов — стихи собственного сочинения. Поведение Гобэя со стороны могло показаться оскорбительным, но Хансиро слишком давно знал игрока, чтобы обидеться на его слова. Он считал Гобэя забавным малым.

Кроме того, Гобэй являлся главой братства профессиональных игроков, и его слово было законом для сотен членов этого братства. Некоторые из них зарабатывали на жизнь более скверными способами, чем кости и карты. Ссора с их предводителем не принесла бы Хансиро никакой пользы, а вот создать препятствия на пути могла.

Гобэй наклонился, рассматривая рисунок Хансиро — бамбук, согнувшийся под ветром.

— Когда ты спокоен, рисуй ирис, когда рассержен, бамбук, — процитировал он древнего автора.

— Гнев — как затишье во время тайфуна: дает облегчение, но не приносит пользы. В нашем текучем мире все временно, но лучше что-то временное, чем ничего. Как говорят поэты: «Наслаждайтесь жизнью! Завтра мы можем закончить ее подобно водорослям, выброшенным на скалы Оя-Сирацу».

Гобэй с преувеличенной вежливостью поднял альбом до уровня лба и с поклоном подал его Хансиро.

— Я принес вам книгу, — сказал он, — но незачем листать ее при свете фонаря, орошая собственную ладонь. Ласкать себя самому все равно что чесать себе ногу через подметку сандалии. Позвольте мне показать вам одаварский сад ночных цветов. Я представлю вас одному из них, по имени Лотос, — Гобэй со сладострастием тонкого ценителя красоты очертил руками в воздухе контуры женского тела. — Задок у нее, как спелый персик.

— В другой раз, Гобэй-сан, — Хансиро отложил альбом в сторону, не открывая его. По крайней мере, с игроком он мог обходиться без церемоний.

— По вашему интересу к творчеству молодого Масанобу я предполагаю, что вы гонитесь за якко — куртизанкой из самурайского сословия, а не за тем негодником, который как чудо-рыба, глотающая лодки, сокращает наше население в последние дни. — Гобэй наклонился над углями, внимательно поглядел на Хансиро и ухмыльнулся. — Я слышал, что он сварил заживо двух воинов из Эдо в Хирацуке. Сделал суп из солдат! — И Гобэй засмеялся, придя в восторг от своей шутки — слово, означавшее бульон из сушеной скумбрии, и слово «солдат» звучали похоже.

— Я гонюсь за невозможным — хочу провести ночь в сухой комнате без блох и воров.

Хансиро очистил чернильный камень, промыл кисть и положил ее на шелковую салфетку. Потом слил грязную воду из фарфоровой банки в форме тыквы-горлянки в широкогорлый кувшин, поставленный в комнате специально для этой процедуры. Наконец, он вытер шелковым лоскутом все письменные принадлежности из своего набора и уложил каждую вещь в предназначенное ей отделение шкатулки.

— Незачем вам мчаться в Одавару в такую грозу и в темноте, Тоса-сан. Вся история с бегством этой девчонки, дочери Асано, — хитрая уловка, — Гобэй заговорил тише: бумажные стены хорошо пропускали звуки. — Кира выкрал ее из публичного дома и отправил ее душу в Западный рай, а тело в Хасибу, на место для сожжения трупов. Ты гонишься за ее дымом, старина. Кира ищет ее для вида, чтобы отвести подозрения. Все это знают.

Гобэй выбил золу из трубки в бамбуковую пепельницу, стоявшую на курительном подносе.

— Вы действительно думаете, что эта женщина окажется так глупа, что рискнет попробовать прошмыгнуть через заставу Хаконэ? — продолжал игрок. — Это же все равно что пробовать наступить на хвост тигру.

— У меня нет срочных дел. Я подожду у дороги и посмотрю, кто пройдет по ней.

— Будь осторожен, приятель: этот убийца всполошил все власти.

— Спасибо за предупреждение, Гобэй-сан.

— А теперь я отправлюсь к белошейкам. В прошлом месяце я несколько дней не посещал «Глицинию» из-за болей в желудке. Когда я опять появился там, мои подружки повалили меня, прижали к полу и пригрозили, что обрежут мне волосы за то, что я позабыл их.