Чтение онлайн

И это хорошо видно на примере Лили Рубичек Пеллер (Lili Roubiczek Peller, 1896–1966). Родом из состоятельной пражской семьи, она, тем не менее, стала учительницей, а затем приехала в Вену, чтобы работать у Карла Бюлера. В своих исследованиях Пеллер пыталась приблизить психологию к нуждам детей из рабочих семей. Под влиянием Марии Монтессори (Maria Montessori, 1870–1952) — итальянского педагога, которая в работе с любыми детьми использовала методы, первоначально разработанные для детей с трудностями в обучении, Пеллер организовала в трущобах Десятого района Вены «Дом детей» (Haus der Kinder) — первую австрийскую школу, официально работавшую по системе Монтессори. Объединившись с пятью молодыми женщинами, которым не было и двадцати лет, Пеллер создала коллектив единомышленниц, и на средства, которые Монтессори помогла собрать в Англии, они построили с помощью местных архитекторов и мастеров саму школу. Впоследствии Пеллер стала консультантом городского департамента по охране детства, наладила изготовление мебели и выпуск литературы для школ Монтессори, организовала курсы, посещавшиеся многими из бюлеровских студентов, а также установила контакты с детскими психоаналитиками. В 1930 г. Пеллер познакомила Монтессори с Анной Фрейд — дочерью Фрейда и основоположницей детского анализа. Сама пройдя подготовку в качестве аналитика, Пеллер стала работать в детском саду и центре изучения ребенка «Джексон», созданном в 1937 г. богатой американкой — педиатром Эдит Джексон (Edith Jackson, 1878–1977). Но к тому времени подобные заведения находились под подозрением в политической неблагонадежности, и в результате детский сад дистанцировался от системы социального обеспечения, а значение интеллектуального вклада еврейки Анны Фрейд в организацию центра тщательно скрывалось. Пеллер вскоре эмигрировала в США, поскольку она была замужем за врачом-евреем, а к тому же методы Монтессори и психоанализ вызывали особое отторжение у фашистов.

Похожими путями шли другие; многие из них были женщинами. Психология была для них скорее образом жизни, а не академической специализацией. С психологией связывались большие ожидания: профессиональные знания и методы должны были создать нового человека и новые общественные отношения. Неясно, насколько интересы психологов сказывались на жизни самих детей, но их влияние несомненно в другом — в формировании культуры среднего класса, признававшей значение психологии. Однако этот образ жизни был сметен новой политической системой, не просто враждебной к нему, но нацеленной на физическое его уничтожение. Культивировавшаяся в Австрии и нацистской Германии ненависть к евреям и ко всему, что считалось еврейским, затронула и большое число венских ученых, включая Шарлотту Бюлер. Ополчившиеся на «еврейскую психологию» отождествляли ее с интересом к самовыражению ребенка, а также с идеей социальной помощи детям из рабочих семей. Психологическое общество было чуждо и австрийским фашистам, и пришедшим к власти после аншлюса с Германией национал-социалистам. Идеи построения такого общества вернутся в Центральную Европу после 1945 г., уже через англоязычные страны (хотя и не без влияния европейских психологов, эмигрировавших в Англию и США). В Нидерландах и Скандинавии оригинальная политика в области образования и социального обеспечения встроила многие ценности психологического общества в деятельность государственных учреждений. Поскольку страны эти достигли (особенно после Второй мировой войны) высокого уровня внутриполитического согласия, в них были созданы чрезвычайно благоприятные условия для расцвета психологии и общественных наук. Именно здесь удалось реализовать то, о чем венские исследователи могли только мечтать: наука о личности получила признание общества как основание более рациональной политики.

Так, в 1980-е гг. в Нидерландах был самый высокий в мире процент специалистов-психологов среди населения. Развитие психологии как дисциплины началось здесь после Первой мировой войны. Именно тогда лидеры церкви обратились к психологии за помощью в преодолении материализма и духовного вакуума, который, по их мнению, возобладал к тому времени в жизни обитателей индустриальных городов. Вплоть до 1960-х гг. голландское общество оставалось разделенным на две общины: протестантскую и католическую, у которых были, в частности, свои университеты. Но обе общины придерживались традиционных ценностей, поддерживая антиматериалистические направления в психологии и общественных науках. И протестантские, и католические лидеры ждали от психологии новых знаний о внутреннем мире индивида и его отношении к обществу — знаний, которые позволили бы обновить жизнь на основе христианских ценностей. Любое новшество, введенное в протестантских университетах, сейчас же копировалось в университетах католических, и наоборот. А это ускоряло институциональное развитие психологии. В 1920 — 1930-е гг. вызывал интерес персонализм Штерна — как элемент подготовки учителей. Большое внимание привлекала и характерология — систематическое изучение и классификация типов характера. Широко обсуждались различные характерологические схемы — такие как куб Хейманса. В Голландии особую популярность приобрела графология — подход к оценке личности, заимствованный у Клагеса и основанный на анализе почерка. Само собою разумелось, что целью психологии является поиск подлинных ценностей, которые позволят человеку лучше ориентироваться в жизни. Поэтому психология развивалась и как область специального знания, и как повседневная практика. Язык характерологии, например, позволял эксперту отреагировать на переживаемые человеком проблемы, а самому человеку — отреф- лексировать их. Далее, этот же язык мог использоваться и пастором — в религиозном смысле, и психотерапевтом — во вполне мирском смысле. Характерология была техникой работы с душой и личностью. Она служила связующим звеном между научной дисциплиной, практическим знанием и житейскими представлениями людей о собственном Я.

После 1945 г. популярность характерологии снизилась. Отчасти это объяснялось тем, что некоторые из применявшихся в ней моделей происходили из Германии, неся отпечаток расистских концепций и биологизаторских упрощений. В Нидерландах многие стремились теперь использовать более строгие количественные методы американской тестологии и основываться не на интерпретациях, а на статистическом анализе данных. Однако в университете Утрехта продолжали выступать в защиту качественного подхода. Именно здесь Бойтендайк разработал особый вариант феноменологической психологии, в центре которого лежал идеал нравственной составляющей человеческих отношений. Таким образом, в 1940—1950-е гг. сосуществовали две различные концепции психологии и науки в целом: если для одной наука представляла собой нейтральное, объективное знание, то для другой главным было связанное с ней нравственное содержание. Но в любом случае психология получала поддержку и как научная дисциплина, и, что не менее важно, как практическая деятельность в сферах социального управления, терапии и образования. И когда в 1960-е гг. голландское общество стало более светским и старые конфессиональные различия потеряли значение, привычка давать психологическую интерпретацию индивидуальным проблемам детей и взрослых сохранилась.

Работы по изучению ребенка, его физического, умственного и нравственного развития с конца XIX в. и до начала Второй мировой войны активно проводились в самых разных странах. Для профессиональных психологов это создало новые рабочие места, а сама психология стала включаться в семейную жизнь людей. Предпосылки этих интересов и веры в то, что окружающие условия и воспитание могут изменить природу ребенка, обнаруживаются еще в воззрениях Локка, Руссо, Песталоцци и других авторов XVIII в. Упомянем один из наиболее характерных примеров, свидетельствующих о том, насколько сильной могла быть вера в роль воспитания. В 1854 г. Нью-йоркское общество помощи детям начало подбирать бездомных мальчишек на улицах города и отправлять их на поезде на Средний Запад, где они получали работу на фермах. На протяжении последующих 70 лет этим путем — на поезде Heartland Express — проследовало примерно 150 000 детей, а результаты, судя по имеющимся данным об их дальнейшей жизни, были достаточно успешными. Эта работа велась идеалистами и реформаторами именно в те годы, которые многим историкам видятся временем безраздельного господства представлений о наследственной детерминации природы человека.

В 1920-е гг. ценности тех, кто придавал основное значение окружающей среде, оказали влияние и на специальные исследования, проводившиеся профессиональными психологами. Это подтверждается созданием в 1910 г. «Журнала педагогической психологии» (Journal of Educational Psychology), в большей степени ориентировавшегося на экспериментальные и статистические данные, чем уже существовавший журнал «Педагогическое образование» (Pedagogical Seminary), основанный в 1891 г. Холлом. Холл был известен своими взглядами на психологию как на источник нравственного руководства и педагогического авторитета. Даже названия этих журналов говорят о принципиально различном подходе к изучению ребенка. Далее, еще до того, как Фонд памяти Лауры Спелмен-Рокфеллер принял решение о выделении средств Венскому центру изучения ребенка, он уже финансировал подобные центры, возникшие при американских университетах — Колумбийском и Йельском, а также в Айове, Миннесоте и Торонто. Важно, что все эти центры поддерживали связь между собой. Уже в 1896 г. Лайтнер Уитмер (Lightner Witmer, 1867–1956) организовал при Пенсильванском университете психологическую клинику, в которой проводил диагностику и коррекцию трудностей обучения у детей. Он же начал впоследствии готовить психологов — специалистов в области школьного образования. В открывшейся в 1911 г. Йельской психологической клинике Арнольд Гезелл (Arnold Gesell, 1880–1961) приступил к систематическому исследованию маленьких детей и младенцев, помещаемых в камеру со стеклянными стенами односторонней проницаемости — зеркалом Гезелла, чтобы дети не видели наблюдателей, находящихся снаружи. С помощью фотографирования и измерений он смог описать стадии нормального развития. Затем он и его сотрудники составили атласы детского развития, позволившие каждой матери следить за своим ребенком, сравнивая собственные наблюдения с ожидаемыми в данном возрасте показателями. Тем самым возник новый жанр научно-популярной литературы — руководства для матерей, или, как их стали называть позднее, учебники для родителей (parenting guides). От матери ждали, что она сама станет психологом. Если же быть психологом она не могла или не хотела, а в развитии ребенка — физическом, умственном или нравственном — наблюдались отклонения, то можно было рассчитывать на все более доступную помощь психологов-специалистов.

В 1920-е гг. Бёрт много преподавал в Лондонском колледже повышения квалификации учителей (позднее Институте образования), что явно усилило влияние психологии на педагогическую практику в Великобритании. В 1930-е гг. изучение ребенка перестало быть делом любителей, не получивших профессионального образования. На смену им пришли специалисты с психологической подготовкой, работавшие в специализированных институтах и использовавшие научные методы (в частности, диагностические тесты). Одним из признаков этих изменений стало создание первой кафедры развития ребенка, открытой в 1933 г. в Институте образования. Ее возглавила Сьюзан Айзекс (Susan Isaacs, 1885–1948), директор экспериментальной школы в Кембридже. Собственная ее карьера отчасти следовала по пути, типичному для данной области: от преимущественно практических занятий к академической психологии. Движение за изучение ребенка, помимо всего прочего, подрывало влияние тех, кто продолжал утверждать, что главную роль в формировании характера играет не окружающая среда, а наследственность.

Интерес к ребенку стал, пожалуй, наиболее важным фактором привлечения в психологию огромного числа людей, в особенности женщин, как с профессиональной подготовкой, так и без нее. Но ребенок был не просто естественным объектом, который следовало описать и изучить. На ребенка общество проецировало свои мечты о лучшей жизни, а психология призвана была их исполнить. Ребенок был живым символом надежды. Так уж сложилось, что в Вене, где после 1918 г. старый политический режим окончательно отошел в прошлое, существовала особенно тесная связь между политическими, педагогическими и психологическими идеями и работала особенно активная группа молодых энтузиастов. Но исповедовавшиеся венскими исследователями ценности были интернациональными, и в конечном счете научное изучение ребенка привело психологию буквально в каждый дом.

В психологическом обществе способности и характер человека определяют как его отношения с другими людьми, так и его представление о самом себе. Для получения точной информации о способностях и характере были разработаны психологические тесты. Но какими бы научными и строгими они ни были, тесты никогда не бывают нейтральными. Любое описание свойств личности предполагает оценку того, что лучше и что хуже в данном социальном контексте. Сказать, что у одного человека интеллект высокий, а у другого низкий, — совсем не нейтральная оценка. В нашем мире различия важны и влекут за собой определенные последствия. Даже самые совершенные современные тесты, применяемые крупными компаниями для отбора персонала или клиническими психологами для выявления функциональных нарушений после несчастного случая, всегда сопряжены с определенными ценностями, соответствующими ситуации. Тесты оценивают людей исходя из этих ценностей. Компании ценят сотрудников с позитивным отношением к жизни; а общество ценит таких своих членов, которые могут самостоятельно передвигаться и себя обслуживать, и, следовательно, не будут для него бременем.

За сто лет, прошедшие с момента изобретения тестов, способы их использования и предоставляемые ими описания личности людей не раз порождали дискуссии нравственно-политического характера. И это не случайность, не превратность исторической судьбы психологии, а неизбежная составляющая любой деятельности, задача которой — описание и сравнение людей.

Самый большой резонанс вызывали споры о том, что важнее для формирования человеческих способностей: природа (наследственность) или воспитание (окружающая среда). Нередко, как это было в США в 1969 г., новости о достижениях науки попадали в заголовки газет. Тогда с утверждением о непосредственной связи между уровнем интеллекта и расовой принадлежностью выступил Артур Йенсен (Arthur Jensen, род. в 1923 г.). Тем самым он поставил под вопрос правомерность либерального подхода к образованию. Другой пример. Образовательная политика в послевоенной Великобритании сопровождалась затяжным конфликтом по поводу правильного распределения ресурсов: разумно ли и дальше развивать систему всеобщего образования (предполагающую, что дети с разным уровнем способностей ходят в одни и те же школы) или, напротив, от нее следует постепенно отказаться? Как сохранить равновесие между природными способностями и идеалом социального равенства? Во многих странах глубокую озабоченность вызывала проблема уголовного наказания: следует ли здесь в большей степени руководствоваться идеей возмездия или задачей перевоспитания преступника? А принятие той или иной точки зрения зависело, в свою очередь, от представления об истоках преступлений: следует ли их искать в характере индивида или в общественных условиях, среде? То, что в центре общественных дискуссий об образовательной и карательной политике оказался вопрос о происхождении психологических состояний и склонностей, еще раз подчеркивает, насколько прочно психология вошла в повседневную жизнь. Мало кто решался объяснять все чем-то одним, либо природой, либо воспитанием. Обсуждалось, в какой степени природные или социальные факторы сковывают развитие человеческого потенциала, и как человек может на них повлиять. Поэтому, сколько бы спорящие не ссылались на объективные научные данные, их рассуждения имели выраженную политическую окраску.

Общее направление дискуссий было задано Гальтоном, сформулировавшим саму проблему природы и воспитания (nature и nurture). Собственное его мнение было абсолютно недвусмысленным. Он считал, что наследственность определяет развитие умственных и физических способностей, и что пределы этого развития у разных людей различны. Социальное положение человека, по его мнению, точно отражает уровень его способностей: поэтому он считал возможным использовать сведения о выдающихся людях из биографических словарей для изучения наследственного таланта. Гальтона критиковали за то, что он не учитывал условий жизни простых людей, мешавших развитию их способностей, — хотя, по мнению самого Гальтона, он как раз принимал это во внимание. Впервые сформулировав свои взгляды в 1860-е гг., Гальтон ясно увидел, насколько велико их расхождение с викторианской этикой самовоспитания, которая подчеркивала роль волевых усилий человека на пути к достижению желаемых целей. Поэтому Гальтон противопоставил свою научную психологию, опиравшуюся на законы наследственности, тому, что он считал ненаучной моралистической психологией. Для него важно было разделить не природу и воспитание, а науку и ненауку; тот же смысл сохранялся в дебатах XX в.