Чтение онлайн

В конце XIX в. доктрины, придававшие основное значение наследственности, пользовались широким, хотя и не всеобщим, признанием. Это было связано с проблемой расовых различий, борьбой за расширение колониальных империй, ростом влияния социализма и феминизма, угрозой алкоголизма и вырождения, с издержками массового общества в целом. Бёрт следовал за Гальтоном, уже в самых ранних своих исследованиях исходя из того, что наследственные характеристики человека поддаются измерению. Затем маятник качнулся в противоположную сторону, и к началу Первой мировой войны разговоры о наследственности поутихли. В 1920-е гг. многих занимала проблема средовой, или социальной, детерминации человеческих способностей; наиболее показателен здесь пример молодых учителей, работавших в венских трущобах. Именно тогда, и преимущественно в США, дискуссия о природе и воспитании приняла свою нынешнюю форму. До 1960-х гг. представление о решающей роли социальных факторов было господствующим. После этого маятник стал возвращаться назад, и в начале XXI в. многие психологи (хотя, разумеется, не все) снова задумываются о загадке наследственности. (К обсуждению содержания дебатов на современном этапе мы вернемся в последней главе.)

В каждом конкретном случае психология и политика взаимодействовали по-своему. В США в 1920-х гг. обсуждение сосредоточилось на ограничительном Иммиграционном Акте, принятом в 1923 г. и воплотившем страхи перед наплывом иммигрантов — их количеством и качеством. С начала XX в. все большее число иммигрантов прибывало из стран Южной и Восточной Европы, из Турции, Закавказья, Китая и Японии. Многие опасались, что этих людей не удастся успешно интегрировать в американское общество, и что по своим способностям они значительно уступают уроженцам северо-западной Европы. Принятие Акта нельзя приписать влиянию психологов, хотя некоторые — в частности, Карл Бригэм (Carl С.Brigham, 1890–1943) из Принстона — и видели в результатах армейского тестирования свидетельство того, что «новые» и «старые» иммигранты различаются по уровню интеллекта. Также и Годдард какое-то время занимался тестированием интеллекта у иммигрантов, работая на пропускном пункте на острове Эллис, на пути в Нью-Йорк. Насколько можно было судить по результатам тестов, у иммигрантов не из Западной Европы уровень способностей был низким, и по очень простой причине, как это быстро понял сам Годдард. Тесты предполагают, что тестируемый в определенной степени знаком с языком и культурой тестирующих. Возможно, не повлияв на само содержание дискриминационных законов, тестирование, тем не менее, создавало вокруг иммигрантов неблагоприятную атмосферу. Результаты тестов фигурировали в публичных спорах о природе и воспитании и о будущем образовательной системы.

Изучая проблему культурных различий, социальные антропологи — в особенности Франц Боас (Franz Boas, 1858–1942) и его американские ученики — исповедовали идею суверенности культуры. По их мнению, то, что разделяет людей, имеет мало общего с биологической наследственностью [61]. И это хорошо сочеталось с одной из особенностей американской политической жизни — верой в способность людей адаптироваться к новым социальным условиям. Большие средства вливались в систему государственного образования; кое-что из этого перепадало и психологии. Сама же способность человека приспосабливаться к резким изменениям подверглась суровому испытанию в 1930-е гг. — во времена правления Франклина Рузвельта и начатого им Нового курса.

Боас сам был иммигрантом из Германии. На новую родину он привез интерес к проблеме взаимодействия культурных и психологических процессов, например в развитии речи. В Берлине Боас был ассистентом Бастиана в Королевском этнографическом музее — научном учреждении, где предпочтение издавна отдавалось культурным, а не биологическим, в частности апеллирующим к наследственности, теориям прогресса. В 1899 г. Боас становится профессором антропологии в Колумбийском университете. Ему суждено оказать серьезное влияние на развитие этой науки в Северной Америке, ее постепенное превращение из музейной профессии, какой она была на всем протяжении XIX в., в университетскую дисциплину. Проведя полевые исследования различных индейских племен Британской Колумбии (Канада), Боас подытожил их результаты в книге «Ум первобытного человека» (The Mind of Primitive Man, 1911). Он решительно отверг идею эволюционной иерархии народов, в которой так называемые примитивные племена помещались на нижестоящей ступени. Важно, что осмысление этих культур проводилось им в соответствии с тем, как описывали окружающий мир сами индейцы. Боас отстаивал общность природы человека. В год выхода его книги он опубликовал другое исследование, посвященное измерению различных параметров черепа у потомков иммигрантов. Ему удалось показать, что форма черепа у последующих поколений меняется. Хотя прямых ссылок на дискуссию в статье не содержится, общий вывод Боаса недвусмыслен и ясен: предположительно фиксированные биологические характеристики той или иной расы способны изменяться в зависимости от локальных условий. Доводы Боаса указывали на то, что уровень развития тех или иных способностей не зависит от расовой принадлежности или «примитивности» исследуемого человека. Индивидуальные способности необходимо понимать в контексте определенной культуры, в связи с их значением для носителя этой культуры. Это также очертило сферу интересов антропологии, независимую от общей психологии.

Антропология обратила на себя всеобщее внимание в 1930-е гг. благодаря ученице Боаса Маргарет Мид (Margaret Mead, 1901–1978) и ее книге «Взросление на Самоа» (Coming of Age in Samoa, 1928). В середине 1920-х гг. Мид, которой самой тогда было около 25 лет, начала изучение молодых девушек на Самоа. Их легкую и беззаботную жизнь она противопоставила нервной и напряженной атмосфере, в которой росли их американские ровесницы. Предполагалось, что изучение особенностей полового созревания (тема была предложена Боасом) предоставит новые аргументы в пользу того, что развитие ребенка обусловлено не жесткими биологическими закономерностями, а культурой. С этих позиций Мид критиковала более ранние работы психолога Холла. Те, кто приписывал главную роль в формировании личности воспитанию и образованию, нашли в книге Мид подтверждение своих взглядов: развитие ребенка — процесс открытый, не имеющий заранее заданного исхода, и все дело в том, чтобы усилиями общества в целом, а учителей и матерей — в особенности, создать наиболее благоприятные условия для новых поколений. Как писала Мид в 1930-е гг. «природа человека неправдоподобно пластична и каждый раз точно и специфически откликается на специфические культурные условия» [цит. по: 61, с. 134]. На протяжении многих лет Мид использовала результаты этнографических исследований для обсуждения проблем воспитания, половых ролей и личности, волновавших американцев. Более поздняя книга Мид «Мужское и женское» (Male and Female, 1949), впрочем, знаменует отход от крайностей ее первоначальной позиции, в которой среде придавалось совершенно исключительное значение. Много лет спустя методология ее исследования на Самоа была подвергнута резкой критике, а ценность ее взглядов на психологию и культуру поставлена под сомнение. Но в середине XX в. Мид была одной из самых влиятельных и известных защитниц роли культуры в формировании личности.

По мере того как тесты интеллекта (в 1930-е гг. к ним прибавились тесты личности) становились рутиной, для таких характеристик, как мужественность и женственность, стали также искать индикаторы, в том числе количественные. В 1903 г. чикагский психолог Элен Брэдфорд Томпсон (Helen Bradford Thompson, 1874 —

заявила, что у психологии нет доказательств тому, что мужчины и женщины существенно различаются по интеллекту и другим способностям. Впрочем, она считала, что существовавшие психологические методы не позволяли дать окончательного ответа на этот вопрос. Однако в 1920-е гг. были разработаны специальные тесты на межполовые различия, и психологи сумели обнаружить то, что искали. В итоге различия полов (термин «гендер» тогда еще не использовался) стали обсуждаться в рамках дискуссии о природе и воспитании. Критики новых тестов говорили о том, что психологи-мужчины — в частности Тёрмен и Йеркс — привнесли собственные предрассудки в созданные ими методики. Социологи и антропологи (например, Боас) скептически относились к утверждениям о врожденных психологических различиях; Мид констатировала, что «личностные особенности обоих полов формируются обществом» [цит. по: 61, с. 135].

1920-е гг. были также временем расцвета бихевиоризма Уотсона (об этом пойдет речь в следующей главе). Представление о том, что природа человека является результирующей внешних стимулов, Уотсон довел до крайности. Он утверждал, что из любого ребенка (если он физически нормален) можно сделать кого угодно. Вместе со своей ученицей и второй женой Розали Райнер Уотсон активно выступал в печати, нередко — в популярных изданиях. Их позиция повлияла, по крайней мере, временно, и на содержание информационно-просветительских брошюр, выпускавшихся на государственные средства. Даже когда проблема обсуждалась более взвешенно, с учетом того факта, что ребенок проходит в своем развитии различные стадии, представление о решающей роли среды все равно накладывало на родителей и учителей огромную ответственность. Ведь каждый их шаг обязательно скажется на ребенке, на его будущей личности. Однако это было не только бременем, но и надеждой: в демократическом обществе все люди могут быть равны, независимо от их врожденных способностей.

В 1930— 1940-е гг. в Германии и Японии идеи мирового господства осуществлялись на практике через расистские принципы. Для американских антропологов это стало дополнительным аргументом в критике биологизаторских теорий различий между людьми. После Второй мировой войны очень многие отвергли понятие расы как не имеющее никакого реального содержания, предложив классифицировать людей по их культурным и этническим различиям. В то же время ряд генетиков, изучавших, в частности, распределение групп крови среди населения, утверждали: раса как строго биологическая категория не потеряла своего значения. Впоследствии, в 1960-е гг., термины «раса» и «интеллект» снова появились в политическом лексиконе. Это было связано с подъемом движения за гражданские права в США, созданием здесь программ компенсаторного образования для темнокожих граждан, а также освободительной борьбой различных стран против политического и экономического империализма Запада. Проблема природы и воспитания разделила не только психологов, но и общество в целом. Обе стороны соединяли научные доводы с выражением общественных и политических симпатий. Для тех, кто отводил главную роль наследственности, раса и интеллект были биологической реальностью, которую можно описать при помощи методов генетики или факторного анализа. Они видели себя в авангарде науки, предостерегающей политиков, обреченных на неуспех в своих попытках обеспечить всеобщее равенство. Те же, кто главную роль приписывал среде и видел в достижениях индивида результат воздействия социальных условий, обвинял оппонентов в том, что свои правые политические взгляды они прикрывают риторикой об объективных фактах природы. Подобно их предшественнику Гальтону, сторонники концепции наследственности подчеркивали неоспоримость своих научных данных, противопоставляя их спутанным и неясным представлениям, якобы типичным для обывателей с их стремлением выдавать желаемое за действительное. Решающим для исхода дискуссии, таким образом, стал вопрос о том, насколько в действительности научными были доводы защитников наследственности, в чем сомневались поборники роли среды.

Спор разгорелся снова, когда профессор психологии из Калифорнийского университета Йенсен опубликовал статью, озаглавленную: «Насколько мы можем поднять IQ и школьную успеваемость?» (How much can we boost IQ and scholastic achievement?

Ожесточенность последовавшей полемики объяснялась не только конкретным содержанием статьи, но и ситуацией в обществе. Именно в это время начались демонстрации студентов против войны во Вьетнаме; большие надежды возлагались на планы радикальных социальных реформ, в частности на программу Head Start, призванную устранить препятствия, как предполагалось, сдерживавшие социальное продвижение афроамериканцев. Многим показалось, что консерваторы заходят слишком далеко в психологических спекуляциях, когда один из сторонников Йенсена, гарвардский психолог Ричард Херрнстайн (Richard J. Herrnstein, род. в 1930 г.), назвал студенческие протесты подростковым бунтом — и это несмотря на то, что во Вьетнаме шла уже настоящая война. В самой статье Йенсена говорилось о том, что специальная программа, обеспечивавшая темнокожим студентам преимущества в получении образования, потерпела крах, что объяснялось влиянием наследственности. Йенсен также обрушился на «страусиную политику тех, кто отрицает роль биологических факторов в возникновении индивидуальных различий и пренебрегает генетикой, что может затруднить дальнейшие исследования интеллекта и проникновение в существо проблемы» [цит. по: 68, с. 194, 195]. Автор заново обосновал представление о врожденном общем интеллекте, считая его ключевым фактором, определяющим различия между людьми и имеющим прямое отношение к социальной политике. В заключение Йенсен заявлял, что существование врожденных генетических различий в уровне интеллекта у темнокожих и белых американцев подтверждается данными абсолютно безупречных исследований.

В своей работе Йенсен с восхищением ссылался на Бёрта. Нужно сказать, что в Англии параллельно шло обсуждение той же проблемы, хотя и менее эмоциональное. В 1968 г. лейбористское правительство попыталось, исходя из идеи всеобщего образования, ликвидировать различия между разными типами средних школ, предназначенных для детей с разным уровнем способностей. Эта инициатива встретила сильное сопротивление. Накал противостояния заметно возрос после появления серии открытых писем, авторы которых, в том числе Айзенк и Бёрт, выступили против уравнительного подхода к образованию. Айзенку, написавшему ряд учебников и популярных книг по психологии, было легче добиться внимания общественности — как ученых, так и широкой публики. Он был уверен в правоте Гальтона, подчеркивавшего врожденный биологический характер способностей. Это разъярило левых критиков, обвинивших Айзенка в проталкивании политики дискриминации, замаскированной рассуждениями о природных пределах человеческих способностей. Сам Айзенк представлял свою деятельность как развитие методов факторного анализа, с помощью которых он надеялся выявить биологические причины различий между людьми.

Но связанные с Айзенком споры отошли на второй план, когда разразилась буря вокруг работ Бёрта (умер в 1971 г.), пользовавшегося репутацией самого выдающегося дифференциального психолога Англии. Суть научной проблемы в очередной раз восходит к Гальтону. В 1875 г. Гальтон опубликовал работу, в которой сравнивал характер и способности однояйцевых близнецов, разлученных при рождении и воспитанных в разных семьях. Тогда, как и сейчас, представлялось резонным мнение о том, что если каким-то данным и суждено внести ясность в вопрос о природе и воспитании, то получены они будут при изучении близнецов. Но случаи разлученных однояйцевых близнецов весьма редки. Даже если их удается обнаружить, ученым необходимо выяснить историю близнецов, сравнить с контрольными испытуемыми и продолжать исследование на протяжении долгого времени. Пусть однояйцевые близнецы были действительно разлучены; их могли усыновить (или удочерить) похожие друг на друга семьи: ведь агентства по усыновлению используют для отбора родителей сходные критерии. Вопреки всем этим сложностям, Бёрт собрал материал о примерно тридцати случаях, на основе которых сделал вывод о ключевой роли природы, а не воспитания. Согласно Бёр- ту, однояйцевые близнецы демонстрируют сопоставимый уровень способностей, даже когда воспитываются в разной социальной среде. Это положение вошло во все учебники и руководства по психологии. Хотя к данным Бёрта относились не без оговорок, ему, по мнению многих, удалось продемонстрировать, что научная психология способна достичь объективных результатов и в исследованиях на щекотливые — с политической точки зрения — темы.