Чтение онлайн

С некоторых пор я понял, что Одноглазый никогда меня обратно не вернёт. Конечно, он знает, что я не болтлив: я двадцать лет никому не сказал ни полслова о том, что, похоже, некая внешняя сила провоцирует на нашей планете постоянные войны. Даже Лебедю. Но сейчас-то я знаю больше, неизмеримо больше, чем тогда. И я по возрасту уже не тот мальчишка, от сказок которого старшие дяденьки снисходительно отмахнулись бы: я теперь и сам уже дядька с очень солидным положением в обществе. Нет, мне путь назад заказан на веки вечные. Наверное, Снегирь всё-таки пытался отпроситься домой, но в конце-концов осознал, что с ТАКИМИ знаниями никого назад не отпустят, а вся его бравада про легкодоступных девок и кормёжку — это плотное покрывало для сокрытия сердечной боли и горечи. Ну, и, конечно, он знал, что нас прослушивают везде и всегда и не хотел показывать, что кое-что понимает. Наверное, ещё он попытался подсластить мне горькую пилюлю правды, чтобы у меня сразу появился бы «утешительный набор».

Харчевались мы в большой комнате, имевшей круглое окно такого же размера, как то, что я увидел сразу после пробуждения. Только белых столов в ней понаставили гораздо больше. Сытная еда, однако, по виду напоминала коровьи фекалии, а по вкусу - бумагу, о чём я не преминул сообщить Снегирю, но он лишь снисходительно отмахнулся, сказав, что имел в виду кормёжку и развлечения не из тех, что давала станция, а те, что можно было найти на планете, с ней связанной. Мол, вот когда сходим на задание — вот тогда по возвращению нам и дадут возможность шиковать по полной, на всё заработанное нашими трудами праведными. Или не очень праведными.

Учёба, честно признаться, вгоняла меня в ужас и ступор — на вроде того мужичка, что пытался просить у меня пожарной помощи возле руин храма. Меня обучали отдельно от моей группы, в компании самых разных типов; один из них даже на человека был не очень-то похож, а перевод сказанного получал через чёрную кривую палочку, торчавшую из вертикального уха. Глядя на сей колоритный образец, я боялся начать разговор с другими учениками, имевшими то жабий рот, то раздутый нос: быть может, это просто люди с особенностями физического развития, а, может, инопланетные экземпляры — как знать? Спросить? Но кривые палочки торчали в каждом ухе, в т.ч. и моём — таким образом, язык преподавателя не понимал никто из нас, а сам он без проблем щебетал о чем-то с Одноглазым.

Задавать вопросы словами было строжайше запрещено: мы самопишущими палочками писали их на нервущейся бумаге, передавали лектору, а он, в свою очередь, в конце занятий помещал наши писульки себе на стол, что-то нажимал, читал перевод текста и давал ответ. Таким образом, никто из нас не имел понятия, на каком языке говорят соседи, с каких они планет, а по окончании лекций мы расходились.

Конечно, имелись группы по два-три человека, знавших друг друга и говоривших меж собой, но они не стремились на контакт с остальными. Слушая их речь, я мог сказать только одно: если они даже с моей планеты, то из тех регионов, о существовании которых я не имел ни малейшего понятия,- например, из далёких южных. И, конечно, мои проблемы им показались бы не менее чуждыми и далекими, чем их проблемы — мне. Раз так, то какая разница — с одной мы планеты или нет?- мы с ними чужие.

«Минно-подрывное дело» - казалось бы, моя родная стихия. Но только нам показывали такие образцы «подарков» и рассказывали про такие принципы активации зарядов, что, кроме глухой тоски, в моей душе не просыпалось никакого чувства. Я и впрямь ощущал себя парнем из глухой деревни!

Авиация ударная и десантная — мы должны были знать только то, чем отличаются образцы лётной техники друг от друга, каково их назначение. И только-то. Но в итоге потребовалось вызубрить перечень используемых марок, их тактико-технические характеристики — да мать вашу за ногу!

Оружие стрелковое, миномётное, шумовое, свето-шоковое, электромагнитное, машины десанта и самоходные пушки-миномёты. Гранаты ручные и подствольные. Гранатомёты наплечные и станковые, ручные огнемёты и плазмомёты. Какие-то роботы- андроиды для штурмовой поддержки и машины-роботы для разминирования. Средства связи личные и батальонные…

Хотелось биться головой в иллюминатор от безысходного отчаяния.

Однако, Снегирь тут прожил 10 лет, и, значит, прошёл такое же обучение. Но он попал сюда гораздо моложе возрастом, а мне пора бы и на пенсию: старикам наука даётся труднее. Надеюсь, Боги будут ко мне милостивы, и в первом же бою меня грохнут как салагу — ох, до чего же я дошёл: стал кликать себе смерть, как Убивец! Но, если у него нервы сдали перед лицом реального врага, то мой дух подорвало военное образование, а это — полный позор…

Снегирь, слушая мои старческие причитания, только ухмылялся:

– Да не ссы ты, фигня всё это. Попадёшь в первый бой, и вся эта наука понадобится тебе только в том смысле, чтобы уметь стрелять изо всего, что под руку попадётся. И даже если окажется, что из какой-то дуры ты стрелять не умеешь, то рядом обязательно найдётся умелец, который тебе покажет — как. Всю военную технику мы знаем не по маркам, а по кличкам: «паук», «черепаха», «вертушка», «птичка» и т.д. Так что не переживай по пустякам. Что ты как девочка, право слово, паришься за свою невинность в ИХНЕЙ военной теории? Я и в нашей-то не парился…

И он принялся бездумно ковыряться ногтем в зубах.

Но я никогда не любил довольствоваться малым. Мне хотелось уложить себе в голове некое понимание того, как можно воевать, используя те или иные виды тутошнего оружия, возможности удалённого общения без шутих и криков и средства быстрой переброски бойцов без лошадей. А поток новой информации каждый раз беспощадной волной смывал всё то, что я кое-как прикидывал для себя — и опять начинай сначала. При этом наш учитель-«оружейник» сказал мне, что теория боя не является его темой, и, насколько ему известно, такую науку на станции никто не преподаёт. Этому, мол, учат только в военных училищах.

Прекрасно помню первый день «полевых» учений. Я напялил на себя чёрный костюм и надел чёрный шлем — как ни странно, но я изнутри видел всё, что творилось наружи, хотя на примере конвоиров я уже знал, что моё лицо для встречного человека скрыто мраком. Подобное затемнение спасало глаза от любых вспышек — даже от свето-шоковых гранат. Самое потрясающее было то, что, если подключить ручное оружие к костюму, то забрало шлема услужливо показывало пунктиром направление выстрела, с учетом того, что вылетающая боеголовка во время полёта неизбежно опускается к земле, и ещё боковой ветер относит её в сторону. Подключение производилось с помощью ленты, входившей в комплект любого ручного оружия, на конце которой имелись зубчики, а на рукаве костюма было «гнездо», в которое они втыкались; воткнул ленту — на забрале сначала появляется мерцание, а потом возникает оранжевый пунктир. Повернул ствол — и через мгновение пунктир перестраивается на новое направление. А наши-то лучники и на палец плюют, и расстояние сами прикидывают, и траекторию стрелы…

Самым страшным являлось то, что шлем словно отсекал человека от мира, глуша абсолютно все звуки. С одной стороны, это являлось плюсом: боец получал защиту от контузии мозга, какой бы сильный взрыв рядом не случился. Но, с другой стороны, он не услышал бы и шагов крадущегося противника. Конечно, конструкторы попытались компенсировать данный недостаток, снабдив забрало тремя обзорными экранами: виды справа, слева, сзади, но я-то привык ориентироваться даже на крики невидимых зверей и птиц: они отлично предупреждали об опасности.

На эту жалобу учитель снисходительно пояснил: во время похода группа должна сопровождаться боевым охранением, а оно оснащается инфракрасным тепловизором, позволяющим видеть даже затаившихся. А во время боя враги не подкрадываются: их и так видно. Ну, трудно сказать, пока не попробуешь…

Странное чувство: ничего не слышно, кроме своего дыхания — как будто ты одинок. Но потом начинает работать связь, и на тебя периодически обрушиваются чьи-то крики, сообщения,- сразу в ухо. Как будто говорящий стоит за плечом; ты оглядываешься — а никого и нету. С непривычки — жуть, мороз по коже продирает.