Чтение онлайн

Наконец, еще один из учеников Мигдала профессор И.И. Гольдман вспоминает день 11 февраля 1990 г. в Вашингтоне. «А.Б. заговорил о Ландау. Мне показалось, что его отношение к Дау изменилось, и он подтвердил это. А.Б. вспомнил годы докторантуры, когда он показал свой расчет теплоемкости жидкого гелия Ландау (в работе о сверхтекучести у Дау есть сноска, где он благодарит Мигдала за этот расчет). А.Б. с горечью говорил, что он рассказал Дау больше, чем это. На мой вопрос, отчего он сам не опубликовал свои соображения, он ответил, что Дау дал ему, А.Б., понять, что такое исключено, что это его, Дау, работа» [Там же, С. 163].

Замечу, что в книге А.М. Ливановой о Ландау, в которой прекрасно излагается на популярном уровне энергетика квазичастиц как основа теории сверхтекучести, оригинальность этого принципа приписывается, естественно, самому Ландау, и нет ни слова о Мигдале. А ведь Ливанова писала свою книгу, постоянно консультируясь с Е.М. Лифшицем, и, как я помню, он считал эту книгу очень хорошей. Вероятно, указанная книга писалась по канонам соцреализма — о герое только хорошее.

Главной целью научной жизни Мигдала в течение многих лет было создание теории сверхпроводимости, сначала в металлах, а позже — в ядерной материи. Он выдвинул фундаментальную идею о возможности взаимного притяжения электронов в металлах при учете обмена фононами между ними. Тем самым в 1956 г. он стоял в шаге от решения проблемы сверхпроводимости. Академик А.И. Ларкин констатирует, что «А.Б. до работы Фрелиха понял, что обмен фононами приводит к притяжению между электронами. Открытие изотопического эффекта подтвердило его догадку, что фононы важны для сверхпроводимости. <…> А.Б. передавал свой разговор с Боголюбовым: — “Как жаль, что я не догадался сделать Ваше каноническое преобразование, когда понял, что фононы вызывают притяжение между электронами”. На это Боголюбов ответил: “А я сделал это каноническое преобразование в 1947 году, но не знал про фононы, а с кулоновским отталкиванием <т. е., с учетом лишь его> получил нулевой результат”» [Там же, С. 41–42]

Когда в 1957 г. Бардин, Купер и Шриффер создали свою микроскопическую теорию сверхпроводимости (теория БКШ), конечно, это было личной драмой Мигдала. Академик С.Т. Беляев так вспоминает реакцию Ландау на это событие: «Ландау упрекнул меня и Галицкого: “Знаю, что А.Б. за журнальными публикациями не следит, но почему вы не указали ему на заметку Купера. Ведь после этого для А.Б. ничего не стоило сделать все остальное. У него все было готово..”. Ландау мы ничего не возразили, но потом Галицкий мне сказал: “Говорил я А.Б. об этой работе, он ее не воспринял”» [Там же, С. 15]. Очевидно, это был решающий просмотр Мигдала, стоивший ему Нобелевской премии (она, как известно, была вскоре присуждена авторам теории БКШ).

«Сделав так много в физике, он не был лауреатом ни Ленинской, ни Государственной премий, ни Героем Социалистического Труда, <…> но его популярность среди физиков была очень высокой», — констатирует Д.Н. Воскресенский [Там же, С. 121].

В 1966 г., когда Ландау был уже неизлечимо болен, состоялись очередные выборы в Академию наук. Мигдал был выдвинут Курчатовским институтом. Жена Ландау так описывает условную поддержку Мигдала со стороны Ландау. Об этом его попросил И.Я. Померанчук, также уже смертельно больной: «— Учитель <…>, ты ведь знаешь, я никогда тебя ни о чем не просил <…>. Сейчас у меня просьба. Пожалуйста, проголосуй за Мигдала <…>. Он достаточно талантлив, он должен стать академиком. — Чук, я не могу тебе отказать. Я проголосую за Мигдала. Его талант этого стоит, хотя наука понесет ущерб. Он разленится и бросит работать. Даю тебе слово: голосую за Мигдала по твоей, Чук, просьбе» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 443].

А.Б. Мигдал был близко знаком с А.Д. Сахаровым еще с 1948 г., когда он высоко оценил кандидатскую работу Сахарова и стал оппонентом при защите его диссертации. Ученики Мигдала вспоминают следующие эпизоды, относящиеся к периоду правозащитной деятельности Сахарова.

Академик Л.Б. Окунь: «В политике А.Б. участия не принимал. Но когда в январе 1981 г. Андрея Дмитриевича Сахарова сослали в Горький, А.Б. очень переживал за него. Его беспокойство достигло предела, когда в ноябре 1981 г. Андрей Дмитриевич объявил голодовку, требуя, чтобы невесту сына Елены Георгиевны Боннер Лизу Алексееву выпустили за границу. Политбюро уступать не собиралось. А.Б. обсуждал со мной эту ситуацию ежедневно. Наконец, мы решили идти на прием к вице-президенту Академии Е.П. Велихову. Когда секретарь пригласила нас войти в кабинет, А.Б. неожиданно сказал: «Подождите меня, я лучше пойду один». Вышел он примерно через полчаса. Разговор оказался безрезультатным. Тогда А.Б. встретился со своим старым знакомым, Вадимом Робертовичем Регелем, который был близким другом семьи президента Академии А.П. Александрова, и попросил объяснить жене последнего, что если в результате голодовки Сахаров умрет, то имя ее мужа в истории будет покрыто вечным позором. Разговор подействовал: Александров поговорил с Брежневым, и 8 декабря, добившись своего, Сахаров прекратил голодовку» [56] . (Как пишет в «Аргументах и фактах» (2005, № 51) известный историк Рой Медведев: «Достоверно известно, что если информации о диссидентах удавалось дойти до Брежнева, он, как правило, решал дело в их пользу. Моего брата Жореса освободили из “психушки” именно таким образом».)

Профессор Д.Н. Воскресенский: «Помню, однажды в период горьковской ссылки А.Д. Сахарова Аркадий Бенедиктович вернулся домой возбужденный. “Знаете, что спросил меня директор бассейна?” — начал он с порога. — “А этот ваш Сахаров, он что, ненормальный?” Я ему ответил: “Да, он ненормальный. Его ненормальность в его честности и порядочности”. <…> Именно А.Б. Мигдала А.Д. Сахаров попросил быть своим доверенным лицом в период выборной кампании» [Там же, С. 123].

Профессор А.М. Поляков: «В глухие годы А.Б. ходил на приемы к А.П. Александрову, пытаясь помочь Сахарову и Орлову [57] , смелостью которых он восхищался. Однажды я получил из ЖЭТФ на рецензию статью Сахарова. Я написал что-то сверхположительное (и статья была напечатана). Но работа мне не очень нравилась, и я поделился этим с А.Б. (как обычно, не придерживая язык). А.Б. очень рассердился и сказал: “Саша, о великих людях и святых в таком тоне не говорят”» [Воспоминания…, 2003. С. 60].

Профессор М.И. Монастырский: «В 1975 году А.Б. категорически отказался подписываться под письмом, клеймящим А.Д. Сахарова. Вместе со своим учеником академиком С.Т. Беляевым они поплатились за это Ленинской премией» [Там же, С. 198].

А вот в каких словах тот же факт описывает другой ученик Мигдала В.М. Осадчиев: <«…> домой к А.Б. явился вдруг, без звонка, академик М. [58] С предложением подписать “бумагу осуждения” Ответ был чрезвычайно резким: “Разве я когда-нибудь или кому-нибудь давал повод обращаться ко мне с подобными предложениями?”

Как только началась перестройка, А.Б. сразу же написал письмо секретарю ЦК КПСС А.Н. Яковлеву, передал через помощника <…> призыв к проявлению мудрости новых руководителей <по отношению к Сахарову> <…>. В этот период он стал смотреть телевизор, политику и новости <…>. “Я могу здесь такое увидеть! В Америке подобного не увидишь <…> Там телевидение глупое, неинтересное”» [Там же, С. 104].

И.И. Гольдман вспоминает, что в 1970-е гг. А.Д. Сахаров нуждался в санаторном лечении (это было уже после его яростной газетной травли). Решить этот вопрос в пользу опального ученого было непросто. «А.Б. обратился к Н.Н. Боголюбову и тот устроил Сахарова в санаторий» (через члена Политбюро ЦК КПСС В.В. Гришина) [Там же, С. 158].

Вот яркий и поучительный эпизод, связанный с поступлением сына Мигдала Саши и двух его друзей, А. Полякова и С. Гурвица, в МФТИ в 1961 г.

Рассказывает Поляков: «Саша Мигдал и я выиграли первый приз для 11-классников (а мы были в девятом). Аспиранты, организаторы олимпиады, добились разрешения для нас сдавать вступительные экзамены в МФТИ. Экзамены мы сдали, но темные силы в МФТИ попытались их аннулировать. Тут и случилось важное событие: А.Б. решил вмешаться и заодно познакомиться со мной. Мои впечатления были ошеломительны. Он показался мне сверхчеловеком <…>. А.Б. пришлось бороться за нас с Сашей и нашего друга Сережу Гурвица, тоже сдавшего экзамен (нашу попытку поступления в МФТИ А.Б. обозначил словами: “Три жида в два ряда”). Он пошел на прием к какому-то высокому партийному начальнику. Тот сказал: — Не беспокойтесь, Аркадий Бенедиктович, давайте мы примем вашего сына и забудем об этой истории. — А.Б. ответил: — Я не хочу, чтобы мой сын начинал жизнь с подлости. <…> Все утряслось <…>» [Там же, С. 58].

«<…> ему подарили набор очень хороших резцов для его токарного станка, и А.Б. подарку был рад, но переживал, что это слишком ценный подарок от не очень близкого человека. При этом А.Б. вспоминал, что когда другой человек вместе с просьбой об отзыве прислал ящик хорошего грузинского вина, А.Б. отзыв дать отказался, а вино пришлось выпить, чтобы не испортилось» [Там же, С. 47].

М.Б. Гейликман высказывает об идеологии Мигдала следующее глубокое суждение: «Времена не выбирают <…>. Но А.Б., живя в тоталитарном государстве, был поразительно свободен. Политическая несвобода бывает разная. Одни люди до доклада Хрущева по разным причинам не понимали, в каком государстве они живут, другие все понимали, но потратили значительную часть своей жизни на разъедающие разговоры на “московских кухнях” и таким образом позволили советскому режиму отнимать у себя умственные силы на ненависть к нему. А.Б. все понимал, но тратил свое время в основном на другое: на науку, альпинизм, женщин, подводное плавание, мотоциклы, надувные яхты, стеклодувное дело, скульптуру. В определенном смысле это было инакомыслием даже по отношению к инакомыслию» [Там же, С. 213].

Что касается женщин, раз уж о них упомянул М.Б. Гейликман, приведу лишь одну цитату из воспоминаний И.И. Гольдмана. «Мы <с В.В. Судаковым> познакомились с двумя круглолицыми киевлянками и стали с ними встречаться. Ландау заметил это и прочел нам лекцию о том, как следует ухаживать за прекрасным полом. Лекция была, как всегда у Дау, полна блеска и остроумия. Я рассказал об этом Мигдалу. Он без восторга бросил: «Нашли у кого учиться!» [Там же, С. 165].

Об отношении А.Б. Мигдала к национальному вопросу тот же И.И. Гольдман пишет: «После семинара в Мерилендском университете <…> один профессор спросил А.Б.: “Какова ваша национальность?” А.Б. ответил: “Я — русский”. На обратном пути <…> я сказал: “А я помню вашего брата Мулю, вашу маму Рахиль Соломоновну” А.Б. поправил меня: “Ее звали Рахиль Аркадьевна, и меня назвали в честь ее отца, как принято у евреев”. Возможны два толкования. Национальность А.Б. зависела от того, кто его собеседник. Или — его брат и мать были еще связаны с еврейской традицией, а сам А.Б. — с русской» [Там же, С. 162].