Чтение онлайн

На берегу ярко рдеет костер. Над ним до самого неба вытянулся, не шелохнется, огненный столб. С той стороны, должно быть, хорошо виден блеск костра, освещающий каменные глыбы правобережья.

Яшка уже успел сбегать в село за полбутылкой. Вместе с дедом они сидят у костра и ждут, когда поспеет уха. В жестяном котле пенится, шипит и булькает. Назар без надобности часто запускает в котел деревянную ложку, пробует варево, шумно дуя сквозь бороду и оттопыривая губы. Дед стар и лыс, длинен, как бакенный столб. Он притворяется подслеповатым, глухим, но зорок, как ястреб, и чуток, точно щука. Длинная белая борода его словно соткана из тончайших льняных нитей. Когда-то, в молодости, играя в карты, Назар на червях козырях проиграл новую лодку. С тех пор он эти «черви козыри» часто поминает — то как добродушную поговорку, то как сердитое ругательство. Облизывая жирную ложку, дед хитро щурится на Яшку через костер.

— Ничего не слышу. Ась? Уши пробкой заткнуло. Не ласковая, говоришь, Анка? Она такая. Около нее походишь. Ее обманом не облестишь. Это, я тебе скажу, девка! Она, черви козыри, консомола!

Яшка обиженно возразил:

— Что ж, что комсомолка, я ведь тоже комсомолец…

— Вас, парней, на селе много, а она такая одна…

Яшка усмехнулся:

— Если только одна, то надвое можно судить: или больно умна, или ничего подобного, а скорее напротив.

Дед засуетился у костра, сделав вид, что не слышал ехидных Яшкиных слов.

— Готова уха, готова. Давай, Яшка, посуду…

Он отвернулся от костра, позвал:

— Внука, девонька, ужинать иди!

— Не хочу! — донеслось из землянки.

— Слыхал? — торжествующе обратился дед к Яшке. — Не хочет. Она такая. Сам подумай: за здорово живешь консомолой не выберут. А если из всех девок в Усладе одну ее выбрали, значит, не за плохое, а за хорошее, не за глупость, а за ум. Тут уж спорить не приходится.

Где-то на селе всхлипнула саратовская гармошка, долетел обрывок песни. Грустно откликнулась в камнях какая-то ночная птица.

У Яшки защемило в пьяненьком сердце. Он больше не спорит, Только просит:

— Пособи, дед. Все лето хожу, сам себя не помню. Словно опоила она меня чем. Замолви словечко! Вот она сейчас ужинать с нами не пошла. А как заснем, сейчас же — в село, в чужую ячейку, с чужими парнями гулять. У меня, понимаешь, сердце кровью исходит. Так обидно. Дух перевести не могу. Пособи! Уж я для тебя бутылочки не пожалею.

Дед торопливо машет руками:

— Ничего не слышу! Уши ваткой заложило. В таких делах ты ко мне с бутылкой не подъезжай, тут меня бутылкой не купишь… Чем я тебе помогу? Чай, она мне не по отцу внучка, а по матери. Она на меня — тьфу! Она у меня сама себе и бог, и царь, и вольный ветер. Вот как! Надо, черви козыри, хорошим человеком быть. У ней глаз вострый, она хорошего человека сразу провидит, сама к нему сердцем придет. Вот она у меня какая.

Дед, кряхтя, поднимается; покашливая и шаркая, идет к землянке. Из темноты он говорит Яшке:

— Ты здесь, у огня, ложись. Ночь теплая, не замерзнешь. А дрожь проймет — дровишек подбрось. Ворочайся почаще, бока огоньку подставляй. Вот ночь-то и пройдет. Эх, парень Яшка — плисова фуражка, на слова востер — на сердце костер. Беда! Цыганский ты парень…

Яшка молчит, горестно покачивается над догорающим костром. Потом, полный жалости к себе, обиды и злости, тихо заводит припевку. Мотивчик — тоскливый, а слова нехорошие, похабные. Откуда он взял такую? Должно быть, подслушал у кого-то старинную песню, перенял мотив, а словечки свои приспособил.

Словно желая заглушить, развеять Яшкин голос, с востока дунул прохладный ветерок. И там же, в восточной стороне, небо начало розоветь, заливаться румянцем.

Солнце еще не разгулялось. На спокойной гладкой реке играют огненные зайцы. На берегу холодок; пахнет мокрыми травами и еще чем-то свежим, вроде бы чуть солоноватым, и не поймешь чем, а волгарь сразу скажет: «Волжской водой пахнет».

Дед Назар только что вернулся с ловли, выбрал солнечный бугорок, уселся на самодельной лавочке и перебирает большие удочки на шашковых снастях. Он точит удочки напильником, обирает с них речную траву, рядами развешивает снасти, бормочет:

— Охальник судак — удочку разогнул, а сам ушел. Попадешься, не нынче-завтра попадешься! Уж я тебя не помилую — по четырнадцати копеек за фунт буду просить, дешевле двенадцати ни за что не отдам. У меня на тебя давно руки чешутся…

Тихо кругом. Только слышится мерное глубокое дыхание Волги, и при каждом вздохе реки сдержанный гул льется по обрывистому, каменистому берегу.

Высоко подоткнув юбку, Анка бродит по стежке около самой воды, собирает в подол щепки, палки, принесенные волной и выброшенные на берег, — дровишки высохнут и пойдут на костер.

Назар украдкой смотрит на внучку и в певучий свой говорок громко вставляет:

— Повадился к нам Яшка, почти каждый божий день повадился. Ума не приложу, — чем его здесь прикормили? Парень красивый и добер, зря добер, черви козыри! Правда, болтлив, жуликоват и выпить — других поучит. Отец у него в большом достатке. В этом хорошего тоже мало: коли богатый к бедному в гости зачастил, значит, больно добр богатый человек либо жулик… А богатые добрыми очень редко бывают…

Склонив голову набок, он чиркает по удочкам напильником и продолжает:

— Однако ежели будем полагать, что этому человеку жена удастся строгая, умная, то и воровать он разучится, и пить бросит, и богачество ему не дорого будет. Так ли я говорю, Анка? Или, может, я вру? Тогда ты мне прямо так и скажи: старый черт, врешь!..

Краешком уха Анка слушает дедовы намеки и напевает:

— Эй, внука, — хмурится старик, — родной дед с тобой хочет про сурьезное дело говорить, а ты что ему?..

— Какой ты дед! — смеется Анка. — Это у других путные деды бывают, а ты просто старый пенек.

Назар свирепеет, ревет на всю Волгу:

— Ты что ж парня изводишь?! Ты что его, черви козыри, как водоверть щепку, крутишь?! Не по сердцу — прямо скажи, чтоб глаза не мозолил. По сердцу — опять крутить нечего. А ты и меня и его изводишь. Хорошие люди этим не занимаются. Мне тебя не заказано учить.

Анка всплескивает руками:

— Батюшки мои, какие страсти! Сейчас с головой в воду полезу, на весь свет каяться буду…

Вдруг она темнеет лицом, подходит к пепелищу, где обычно разводят костер, вытряхивает из подола щепки и громко кричит деду:

— Ты чего в чужих делах путаешься?! Я что, дурее тебя, да? Я не знаю, что делаю, да? Кто меня лучше знает, я или ты? Понял?

— Ась?.. ась?.. Ничего не слышу, — хнычет старик, — уши воском залило. Не кричи ты так громко. Ну — девка! Совсем оглушила…

Анка подобрела так же быстро, как вспыхнула. Подошла к деду сзади, крепко обняла за шею, положила ему на плечо голову: