Чтение онлайн

О житье-бытье своих мастеровых могли бы порассказать купчики — владельцы заведений и мельниц, но они помалкивали в бороды. А житье было, как в кромешной преисподней, где жарят на огне и кипятят в смоле живых людей. По десять и двенадцать часов — в грохоте, в жарище, в чаду. И за это — несколько целковеньких в месяц. А куда вырвешься? В деревню? Не от добра сами оттуда ушли. Там на клочках земли народ теснится, словно муравьи. Вот случится голодный год, повымрут люди, просторней будет, можно и в деревню податься. А пока щелкай зубами, терпи. В получку очумей за зеленой сивухой, на святках развлекись в «стенке на стенку»… И так — до могильной доски.

Не своей охотой, а распоряжением властей попал в Сарынь и определился на мельницу к купцу Андрону Силаеву молодой сормовский механик Садоф Гасилин. Он привез с собою чахоточную жену с грудным мальчиком и поселился на окраине городка в наемной лачуге. Вначале событие это осталось непримеченным. Но вот в хибарку Гасилина начали заходить мастеровые. Чуть не до рассвета горит там огонь. Вокруг стола, а кто прямо на полу расположились засыпщики, гвоздильщики, дымят махоркой-полукрупкой. И каждую ночь все сильнее ругается с ними черноусый механик:

— Зверями в клетке живете! По морде вас бьют, друг с другом стравливают. Андрон Силаев один, а вас много. И все-таки у всех на шее едет. Люди вы или нет? Стряхнуть можете?

— Люди, — говорит Павлушка Свиридов. — Да что я на него, с культяпкой своей полезу? — Он показал искалеченную левую руку. — У него, слышь, пистолет в кармане.

— А я разве сказал — стрельбу устраивай? Такое время еще не пришло. Бросай работать, требуй прибавки, человеческого обхождения, восьми часов… Вот что надо!

— Бросай?.. Так он других найдет!

— И те бросят.

— Нам, выходит, и начинать? — шумят мастеровые. — Да что — одним нам, что ли, хуже всех?

— Кому-то надо начинать, робята! — Садоф по-нижегородски так и выговаривал: «робята». — Нынче сормовские бросят, завтра сарынские… Вот и загудит по всей России.

— Ты бросил, тебя и загудели с завода.

— Сызнова начнем!

— Эх, видно, не нам уж начинать. Подождем сормовских.

— А на мой характер, — сказал Павлушка Свиридов, — подкараулить Силая ночью, когда из клуба пойдет, да из-за угла безменом по башке и шарахнуть.

— А какая польза? Тебя упекут, а на его место сын, Егорка, встанет. Тоже не ангел, похуже черта. Ученый, гимназию кончил… Нет, робята, умные люди по-другому советуют. Жми хозяев, допекай каждый день, а придет пора — гони всех в загривок, бери заводы, мельницы, власть!

— Не отдадут! Поножовщину устроят!

— Вот тогда уж стреляй! Да не из-за угла, а в открытую, всем народом. Так большевики учат.

— Что это за люди? — спрашивают вразнобой мастеровые. — У них что, артель какая, сговор между собою?

— Должно быть, не обыкновенные человеки, а особенно большие, — заметил чернобородый набойщик мучных мешков Резников.

Над ним посмеялись: «Сказал тоже. Ты вон велик, да толку мало». Но Садоф серьезно ответил:

— Большие. Хотя ростом как и все. В кружки вроде нас собираются. Организация…

— Выходит, и мы не маленькие, — усмехнулся покалеченный Павлушка. — Свернем, большие люди, еще по маленькой. Кто тут, братцы, с двумя руками? Скрутите на мою долю.

Сначала в шутку, а потом утвердилось, — начали звать себя кружковцы «большие люди». И пошли эти два слова гулять по Сарыни — кто-то из своих же, слабый на язык, при народе обмолвился. «Коренные» сарынцы шептали: «У механика по ночам «большие» собираются». А поди угадай, кто они. Одни говорили: «Против бога идут». Другие возражали: «На японца шпионят». Тревогу обывателей усиливали неясные вести о возмущениях, пожарах и стрельбе в больших городах. Лабазные торговки уже припугивали на ночь детей: «Спите, а то «большой» придет».

Однажды вечером жители увидели зловещее багровое зарево, занимавшее полнеба. Более сведущие объясняли: «Румянцевская крепостная мануфактура горит. Ох, до нас не докатилось бы. Говорят, механик-то наш ездил туда. Чего полиция смотрит?»

Городовой Карпухин знал о сборищах у Гасилина. Он похаживал ночью вокруг хибарки, посматривал на огонек. Но постучать не решался: «Дьявол знает, что за люди. Может, бомбы готовят или отраву какую размешивают. Постучишь, а тебя долбанут шкворнем по лбу». Начальство Карпухина держалось того же мнения.

Это была зима тысяча девятьсот пятого года.

И вдруг случилось на мельнице Силаева происшествие. Подобные случаи и раньше бывали, но проходили незаметными, а на этот раз дело обернулось круто.

Чернобородый набойщик Резников нес на плечах с третьего этажа пятипудовый мешок муки. А позади него шел подвыпивший Андрон. Он торопился — дома ждали гости. Лестница была узкая, крутая, обогнать рабочего нельзя. «Посторонись!» — крикнул хозяин. Но набойщик из-за шума машин не услышал окрика. Тогда Силаев пнул его сзади. Пинок был не сильным, да и не со зла так сделал Андрон, просто хотел дать знак: «Не слышишь, дьявол, пропусти». Набойщик, придавленный ношей, и без того еле полз. От легкого толчка он кувырнулся вниз, за ним покатился мешок. Андрон стоял на площадке и хохотал: «Эй, кто кого перегонит!»

У входа его встретила группа молчаливых, хмурых рабочих. Тут же валялся разорванный мешок. При падении Резников ободрал и раскровенил лицо. Он стоял у двери и горсть за горстью прикладывал к лицу снег. Никто не посторонился перед хозяином, люди сжались еще теснее. Силаев протиснулся боком, буркнул:

— Сметите муку. — А сам подумал: «Суну ему на полбутылки, заживет».

За спиной он услышал злобные слова:

— Мордой бы тебя ткнуть в эту муку и заставить языком подлизать.

У Силаева не хватило духу обернуться и узнать, кто осмелился так говорить.

На другой день мельница Андрона Силаева остановилась. Не потому встала, что зерна не хватило, а никто не вышел на работу, кроме двух конторщиков. Мукомолы ходили у ворот мельницы, покуривали и никого из любопытных не пускали во двор.

Черноусый механик Гасилин и однорукий Павлушка метались с гвоздильного завода на кожевенный, с кожевенного — на другую мельницу, до хрипоты кричали: «Бросай работу! Силаевские бросили. Айда на митинг!» Их спрашивали: «Бросим, а чем все это кончится?» Гасилин отвечал: «На демонстрацию! Поднимай красные флаги! Старую власть долой! Свою будем выбирать, как в столице!»

Сарынские власти спрятались по квартирам. Мельник Силаев заперся в полуподвальном этаже каменного дома, спустил с цепи кобелей-волкодавов. Не растерялся только молодой Егор Силаев. Он заложил в санки рысака и грянул на ближайшую станцию. Оттуда послал длинную телеграмму в губернию.

Через несколько дней прискакала в Сарынь невиданная воинская команда: все на свирепых конях, в папахах, черные, горбоносые. Гасилина связали и увезли. Однорукий Павлушка убежал в лес, тем и спасся. Остальным забастовщикам всыпали нагаек. На том все кончилось и опять замерло на целых двенадцать лет.