Чтение онлайн

Это правда. Голая, беззащитная, простая. Я не могу больше ее прятать.

Мужчина ведет руками по моим обнаженным плечам, и кажется, что кожа дрожит под его прикосновениями.

— Скажи, что тоже хочешь меня, — просит он.

Я закрываю глаза.

Не могу. Потому что если скажу — все рухнет. Вся дистанция, ложное равнодушие, фальшивая безопасность. Все.

Желание делает все слишком сложным.

А когда брак себя изживет — будет невыносимо больно.

— Нет, — шепчу я.

Он молчит, а затем медленно убирает руки и отходит на шаг.

— Ты лжешь, Конни.

Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Разве не в этом все и дело? В нас? В лжи.

Габриэль замирает, прищуриваясь, но взгляд не отводит. Не знаю, что именно он там видит, но наконец выдыхает.

— Я буду внизу.

Он выходит и закрывает за собой дверь.

Я стою одна, с рукой, прижатой к бешено бьющемуся сердцу. Каждый раз, когда пытаюсь перехватить инициативу, поднять ставки — он парирует.

Совсем скоро я сдамся.

Некоторое время спустя я спускаюсь вниз, проходя мимо рядов дверей, которые, предположительно, ведут в другие комнаты для гостей. Одна из них приоткрыта, и я заглядываю внутрь — это оказывается кабинет. Вдоль стен выстроились книжные полки, а на кресле свернулся клубком полосатый кот. Он спит, а хвост едва заметно подергивается в такт сновидениям.

В семье Томпсонов, как и в нашей, наверняка есть своя форма дисфункции. Обычно так бывает у семей, которые вместе управляют бизнесом. Но у них хотя бы есть это — место, пропитанное традициями и узами крови, даже если оно неизбежно связано с ожиданиями.

Сердце все еще бешено стучит после произошедшего в спальне. Кажется, будто я балансирую на натянутом канате, осторожно переступая по лезвию великой лжи, в которой мы с Габриэлем изо всех сил стараемся жить. Одно неосторожное движение — и я сорвусь.

Я спускаюсь по потертой деревянной лестнице, прохожу мимо просторной кухни в деревенском стиле. Из-за открытой двери доносятся голоса, слышен звон льда о стекло — кто-то готовит домашний лимонад. Это так идиллически, что почти больно.

Габриэля на крыльце нет. Зато его тетя Шэрон сидит там, рядом с пожилой женщиной с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Женщина держит в руках блокнот и перечитывает его с сосредоточенным выражением лица.

Может ли это быть бабушка Эдит?

— Подойдет, — говорит она. Голос у нее сухой, шуршащий, как осенние листья, но в нем слышна несомненная властность. — Только поменяй местами Еву и Джереми.

Шэрон принимает блокнот.

— Сделаю, — говорит она и уже собирается встать, но, заметив меня, замирает. — Ах. Жена Габриэля Коннован здесь.

Бабушка Томпсон медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Из-под седой шапки волос сверкают пара ясных темных глаз.

— Констанция, — произносит она. — Хорошо. Я ждала тебя.

— Здравствуйте, миссис Томпсон.

Она тихо усмехается.

— Я бабушка Эдит, девочка. Миссис Томпсон я не была уже больше двадцати двух лет.

Шэрон проходит мимо и исчезает наверху, сжимая в руках блокнот. Бабушка Эдит кивает на свободный стул.

— Присаживайся.

— Приятно познакомиться, — говорю я бабушке Габриэля, усаживаясь рядом.

Она кивает, словно это само собой разумеется.

— Итак, значит, ты та самая девушка, которая сумела ввести в замешательство всю семью.

Мои брови удивленно приподнимаются.

— Полагаю, да. Люди… обсуждают это?

— Обсуждают? — переспрашивает она, снова усмехнувшись. Смех ее краткий, поверхностный. — Девочка, с тех пор, как вышла статья в газете, они больше ни о чем другом и не говорили. Видишь ли, кое-кто даже хочет отлучить моего внука от церкви.

Рукой я крепче сжимаю подлокотник кресла.

— Ох. Надеюсь, до этого не дойдет.

— Конечно, нет, — отвечает бабушка Эдит. — У него слишком большой потенциал.

Я киваю. Это правда. Даже мне это уже слишком очевидно.

— Здесь мы не разыгрываем вежливости. По крайней мере, я — точно нет. Если прожить столько, сколько прожила я, и пройти через такое же дерьмо, как мне довелось, это дает право не быть приятной.

— Да, думаю, вы правы, — осторожно отвечаю я.

Ее взгляд проникает в меня насквозь — проницательный и тяжелый.

— Тогда, полагаю, ты уже знаешь, с чем приходится сталкиваться Габриэлю в этой семье.

— Вы имеете в виду двоюродного брата?

— Да, в том числе. И теперь его путь связан с твоим.

Во рту пересыхает.

— Да. Верно.

— Расскажи о себе, — приказывает она. — С самого начала.

На столе перед нами стоит стакан лимонада, холодного и до зябкости освежающего. Он принадлежит ей, но в этот момент я никогда еще не жаждала чего-либо сильнее.

— Хорошо. Я родилась в Нью-Йорке двадцать девять лет назад…

Она слушает, пока я рассказываю свою историю. Сухо, лаконично, лишь иногда останавливаясь на действительно важном. Только однажды она перебивает меня.

— Ты ведь ходила в школу с моим внуком, так?

Я киваю.

— Он был на два класса старше в «Сент-Реджисе». Студенты редко пересекались вне школьных коридоров. Как вы, наверное, знаете, после выпуска он два года работал, прежде чем поступить на юридический факультет. В итоге мы одновременно оказались в Гарвардской школе права.

Мы больше не одни на крыльце. В какой-то момент рассказа другие родственники начинают появляться, усаживаются чуть поодаль, кто-то приносит огромный поднос с арбузом. Все стараются казаться непринужденными, но я почти уверена — каждый подслушивает разговор с Эдит.

— Скажи, девочка, — произносит она. — Что ты видишь в нем сейчас такого, чего не видела тогда?

Ой.

Вот он — настоящий вопрос, спрятанный под поверхностью. Почему ты на самом деле вышла за него замуж? Ключ любой лжи — это зерно правды в ее центре.

Казалось, все затаили дыхание: другие тети и дяди Габриэля, двоюродные братья, свекровь, плюс-единицы.

— Его было невозможно не заметить, — говорю я. — Он всегда выделялся: хвастался перед друзьями во дворе, собирал награды за лакросс. Казалось, никогда не учился, никогда не готовился к контрольным, и все равно — каким-то чудом — неизменно оказывался на высоте. Это сводило с ума, — я встречаю взгляд бабушки Эдит. — Я из тех, кто начинает готовиться за несколько недель до экзамена. Месяцев, если позволяет время.