Чтение онлайн

— Виктор Александрович? Это из 17-го отделения. Мы хотим сообщить, что Алиса Валентиновна доставлена к нам для дачи объяснений по делу о возможном насилии над вашей дочерью.

Мир — остановился.

— Что?..

— Всё происходит в рамках закона. Ребёнок временно передан матери, Виктории Сергеевне, до выяснения обстоятельств. Хотите — приезжайте, мы всё объясним.

Я положил трубку. Нет, швырнул. Потому что пальцы перестали слушаться.

А потом — позвонила Вика.

— Витя, я не хотела тебе так говорить, — её голос был мягким, сочувствующим. Идеально сыгранным. — Но я давно чувствовала, что Алиса нестабильна. Варя не раз жаловалась… Я же мать. Я не могла больше ждать.

— Что… она… сделала?

— Кричала. Пугала. Варя боялась подойти к ней. И однажды — упомянула, что та «может разозлиться». Я решила действовать. У меня есть запись. И Варя... Варя уже дома. Со мной. Всё хорошо. Она спрашивает о тебе.

Я сел. Просто сел. Прямо на пол. Против всех правил, против всего, чем был.

Алиса?

Насилие?

Варя — боится?

Нет. Не сходится. Не клеится.

Я выбежал из офиса, будто кто-то поджёг пол под ногами.

Я не помнил, как сел в машину. Как проскочил два светофора на жёлтый, один — почти на красный. Я просто ехал. Стиснув зубы, держась за руль так, будто он мог что-то объяснить. Разрешить.

Алиса.

Она никогда не кричала на Варю. Никогда не повышала голос. Она… она пела ей, когда у неё болело горло. Она заплетала ей косички даже тогда, когда Варя крутилась, как юла. Она — была матерью, которой у Варвары не было.

Но теперь — в участке. Потому что «кричала». Потому что «ребёнок боялся».

Когда я вошёл в отделение, мне навстречу вышел дежурный. Деловитый. Сухой. Слишком спокойный для мира, в котором мне сейчас не хватало воздуха.

— Виктор Александрович? Пройдёмте. Алиса Валентиновна даёт объяснения. Пока без обвинений, только проверка.

— Где она?

Он повёл меня по коридору. Я видел людей — кто-то смеялся, кто-то пил чай, кто-то подписывал бумаги. Всё — как будто не рушилось.

А потом — дверь. Простой кабинет. И она — внутри.

Сидит. Сгорбленная. Без макияжа. С потускневшими глазами. Как будто из неё вынули душу.

Она подняла взгляд.

— Витя… — одними губами. Голос будто застрял в горле.

Алиса встала. Сделала шаг ко мне, но сзади заговорил следователь:

— Пожалуйста, не мешайте. Пока идёт проверка, мы просим родственников не вмешиваться.

Я повернулся к нему.

— Я — не родственник.

— Вы — заявленный опекун ребёнка. И в деле упоминаетесь. Поэтому, пока всё не ясно, взаимодействие минимальное.

Я снова посмотрел на Алису. Она сжала губы. Всё лицо в напряжении, но в глазах — ни капли вины. Только боль.

— Она… всё выдумала, — прошептала она. — Я не тронула Варю. Никогда. Я…

Я поднял руку. Не в знак молчания. Просто не мог иначе.

Я не знал, что делать. Куда встать. Что сказать.

Потому что между мной и Алисой теперь стояло слово "насилие".

Прошёл, наверное, час. Или три. Я не знал.

Я не мог просто сидеть.

Я видел, как Алису водят из одного кабинета в другой. Как она выходит — бледная, с опущенными плечами, но всё так же прямая, не сломанная. Я хотел броситься к ней, но каждый раз ловил на себе предупреждающий взгляд. И каждый раз — останавливался. Потому что понимал: сейчас каждое слово может быть против неё. И против Варвары.

Но когда её снова завели внутрь и дверь захлопнулась — я встал.

— Простите, — сказал я дежурному. — Мне нужно поговорить со следователем. Срочно.

Он хотел возразить, но по голосу понял — не стоит.

Через десять минут я сидел перед женщиной лет сорока с ясным взглядом и усталой спиной. Она перелистывала бумаги. Те самые, что должны были разделить мою жизнь на "до" и "после".

— Вы Виктор Александрович?

— Да.

— Вы являетесь официальным опекуном ребёнка. Подтверждено. И сейчас вы — единственный, кто может что-то разъяснить. Мы не обвиняем. Но обязаны проверить. Поэтому я задам вам вопрос. Вы готовы отвечать прямо?

— Да.

Она посмотрела мне в глаза. Долго.

— Вы когда-либо были свидетелем того, как Алиса Валентиновна кричала, угрожала или причиняла дискомфорт вашей дочери?

— Никогда. — Я ответил сразу. — Ни разу. Наоборот. Варя… тянулась к ней. Любила её. Пряталась за ней, когда чего-то боялась. Я знаю своего ребёнка. Если бы что-то было — она бы мне сказала.

— Но есть аудиозапись, — сказала следователь, слегка качнув головой. — Где слышен напряжённый диалог. Алиса повышает голос.

— А кто предоставил эту запись? — спросил я.

— Мать ребёнка — Виктория Сергеевна. Она также подала письменное заявление.

Я усмехнулся — скорее горько.

— Вы проверяли подлинность записи? Вы слышите там хоть один прямой признак угрозы?

Она промолчала. Потом посмотрела вниз.

— Мы не имеем права не проверять, Виктор. Вы ведь понимаете. Насилие в семье — тема, с которой нельзя рисковать. Мы должны убедиться.

— Я понимаю, — выдохнул я. — И именно поэтому я здесь. Чтобы сказать: она ни в чём не виновата. Это всё… часть игры. У Виктории — свои цели. И ребёнок ей, боюсь, нужен только как инструмент.

Следователь приподняла бровь.

— Это серьёзное обвинение.

— Я всё докажу, — пообещал я. — Просто… не ломайте сейчас жизнь человеку, который был единственным, кто действительно любил мою дочь без корысти.

Тишина.

А потом — шаги в коридоре. Высокие каблуки. Уверенная походка.

Дверь распахнулась.

Вика.

Одетая безупречно. Спокойная. Но… без Варвары.

— О, — протянула она, окидывая взглядом кабинет, — а вот и я.

Я встал. Сердце билось ровно, но пальцы дрожали.

— Где Варя? — спросил я сдержанно.

— С подругой. Не хотела её снова тащить сюда. Ей и так было непросто… после всего, — бросила взгляд в сторону, где за дверью находилась Алиса.

Я сжал челюсть. Она говорит спокойно, почти ласково. Но в каждом слове — заноза.

— После чего, Вика? — тихо, но чётко.

Она моргнула, но осталась спокойной.

— После того, как твоя "возлюбленная" чуть не довела ребёнка до истерики. Я ведь предупреждала, Витя. Я всё чувствовала. Я мать. И я знаю — Варя боялась её.