Марина из Алого Рога
Шрифт:
Она еще разъ взглянула на него, потомъ на другаго… на кузнеца. Онъ лежалъ на солом, какой-то скорченный, безпомощный и жалкій, — и стоналъ во сн,- въ томъ мучительномъ сн пьянаго, исполненномъ грозныхъ, давящихъ представленій.
Марина кивнула на него и опустилась на лавку.
— Нтъ, молвила она Іосифу Козьмичу и улыбнулась невыразимо-презрительною улыбкой, — я съ вами не поду… Все же онъ лучше васъ!
Онъ даже покачнулся на толстыхъ ногахъ своихъ… Это было слишкомъ, перенести это былъ онъ уже не въ состояніи.
Едва сдержался "потомокъ гетмановъ".
— Помни же, прерывавшимся отъ бшенства голосомъ проговорилъ онъ, — помни: придешь… въ ногахъ будешь валяться… вонъ выгоню!
Онъ плюнулъ всмъ ртомъ въ распростертаго на солом, предпочтеннаго ему соперника. – и кинулся вонъ изъ кузни въ таратайку, которая привезла его сюда.
Долго не могъ онъ опомниться — и въ неостывавшемъ гнв своемъ плевалъ въ воздухъ въ продолженіи всего пути до дому. А думы его въ то же время становились все мрачне, все безотрадне…
Подъзжая ко дворцу, онъ не безъ удивленія увидлъ свтъ въ поко, занимаемомъ княземъ Пужбольскимъ. — Не спитъ еще! сказалъ онъ себ, судорожно сжимая брови отъ невольной опять мысли о томъ, "что они скажутъ…" И вдругъ, какъ бы осненный какимъ-то вдохновеніемъ:
— Стой! крикнулъ онъ своему кучеру, вылзъ изъ экипажа и, приказавъ не откладывать, самъ прошелъ на большое крыльцо.
Въ передней встртился ему камердинеръ Пужбольскаго, со свчею въ одной рук и только-что скинутымъ барскимъ платьемъ въ другой.
— Что, князь ужь легъ? спросилъ Іосифъ Козьмичъ.
— Книжку въ постели читаютъ, отвчалъ слуга съ любопытствомъ глядя ему въ глаза; — графъ сейчасъ отъ нихъ вышли… Прикажете доложить о васъ?..
— Ступай въ свое мсто! величественно отрзалъ ему на это главноуправляющій;- я самъ о себ доложу…
И, отворивъ дверь, онъ направился въ спальню князя.
XXII
Стукъ таратайки Іосифа Козьмича давно смолкъ на песчанистомъ пригорк; давно погасъ на печи, нестерпимо чадя, сальный огарокъ Петруся, и блдный свтъ зари уже брежжилъ въ оконца кузни, а Марина все такъ же упорно и безсознательно не отрывала глазъ отъ бездыханнаго Каро, отъ рядомъ съ нимъ лежавшаго, въ безчувственный сонъ погруженнаго теперь кузнеца… Способность мыслить словно покинула ее теперь, въ голов было пусто, точно что-то вдругъ насло, прихлопнуло, вышвырнуло все, что тамъ сейчасъ мучительно сознавало, судило и металось… Я умерла… могила, проносилось у нея быстрыми, смутными ощущеніями… Но нтъ, она жива, говорила ей опять ноющая, тягучая боль, что скребла будто кошачьми когтями у нея въ груди, подъ сердцемъ…
Послышались шаги, скрипъ двери… кто-то вошелъ, остановился на порог… Она не подымала головы…
Это былъ Петрусь. Она видла, какъ онъ шагнулъ ближе, низко наклонился, протянулъ руку, провелъ ею по волнистой шерсти безжизненнаго Каро — и какъ затмъ поднялъ на нее перепуганно-вопрошавшіе глаза, и изъ этихъ глазъ дв крупныя слезинки выкатились и потекли по загорвшимъ щекамъ мальчика.
Нежданными, горючими слезами залилась въ отвтъ имъ Марина. Сознаніе вернулось къ ней вмст съ ними.
— Петрусь, ты добрый… помоги, — надо похоронить его, едва могла она выговорить.
Мальчикъ, безъ дальнихъ словъ, приподнялъ трупъ собаки и поволочилъ его, ухвативъ обими руками, къ двери.
— Онъ тяжелъ, ты не снесешь одинъ.
Они вынесли его вдвоемъ на дорогу.
— А гд же заховать его? поднялъ Петрусь на Марину свои темные, сострадательные глаза.
— Куда-нибудь подальше, въ лсъ пойдемъ, отвчала она.
— Свезти можно… на тачк свезти, сказалъ мальчикъ, — тольки бы хозяинъ…
Онъ живо кинулся въ кузню, заглянулъ въ горницу — и такъ же быстро возвратился.
— Долго спать теперь будетъ! успокоительно закивалъ онъ Марин, выкатилъ на дорогу тачку, служившую для возки угля изъ ямы въ топку — и, съ помощью двушки, уложилъ въ нее тло пуделя.
— Понятный якой песъ былъ! помянулъ его вздохомъ Петрусь, ухватываясь за ручки и тихо двигая тачку впередъ.
— Онъ всегда такой злой… твой хозяинъ? спросила черезъ мгновеніе Марина, идя за нимъ вслдъ.
— Бда! прошепталъ въ отвтъ мальчикъ.
— Ты его боишься?
— Бо-ю-ся… потому — знахарь! еще тише, осторожне промолвилъ онъ.
— Ты сирота, Петрусь? спросила она опять, помолчавъ.
— Сирота, отвчалъ онъ, ни батька не маю, ни матери…
— Какъ и я! сказала Марина.
Мальчикъ пріостановился и обернулся на нее съ выраженіемъ величайшаго изумленія… но допрашивать все же не ршался…
— Никого у меня, Петрусь, подтвердила она, — никого на свт!
Онъ растерянно глянулъ въ ея блдное, больное лицо, стиснулъ сильне пальцами ручки тачки и безмолвно двинулъ ее опять впередъ.
Они перебрались чрезъ закинутое поле, поросшее полынью и дикою ромашкой, къ опушк дремучаго вковаго лса, раскидывавшагося отсюда вправо и влво на необозримое пространство. никто, казалось, никогда не проникалъ въ эту грозную лсную пустыню… Ни проски, ни порубки, ни телжнаго слда… Только одна, едва замтная, узенькая тропка вилась и пропадала межь тсно насаженными деревьями; густая темь еще чернла подъ ихъ низко свсившимися втвями.
Мальчикъ разомъ остановился.
— Онъ завсегда тутъ ходитъ, какимъ-то боязливымъ голосомъ проговорилъ онъ.
Марина отыскивала мсто глазами.
— Вонъ тутъ можно, подъ сосною, сказала она.
Петрусь подвезъ туда тачку, вытащилъ изъ-подъ трупа припасенную имъ лопату и принялся копать яму для Каро.
Земля посл дождя была мягка, и мальчикъ скоро кончилъ свою работу. Марина между тмъ нарвала ольховыхъ втокъ и уложила ими яму, тми же втками покрыла она опущенное туда Петрусемъ тло ея друга и сама закидала его землей.
Мальчикъ принялся утаптывать поднявшійся бугорокъ, "чтобы волки не отрыли"… Слезы вновь такъ и душили Марину…
— Петрусь, сказала она, — не знаю, чмъ благодарить тебя, — ничего у меня нту… Дай хоть поцлую тебя!
Она обняла его за шею и крпко поцловала въ щеку.
— Вези-жь теперь скоре тачку назадъ… чтобъ не проснулся онъ пока…
— А вы куда-жь теперь, барышня? съ замтнымъ безпокойствомъ спросилъ мальчикъ.
— Барышня! повторила она — и уныло улыбнулась;- я не барышня, Петрусь, я такая-жь какъ ты сирота безродная, безпріютная… И куда мн итти — того сама не знаю…