Чтение онлайн

Я, разумеется, немедленно устроила скандал.

Не горжусь этим, но и не стыжусь, потому что считаю, что четырнадцатилетний человек, пусть и обременённый титулом, имеет полное право хотя бы изредка вести себя в соответствии со своим возрастом. Скандал, впрочем, не произвёл на окружающих ровно никакого впечатления. Фрейлины продолжали вышивать, камергер ни на секунду не оставил составления расписания завтрашнего дня, а начальник дворцовой стражи, генерал-лорд Щукин, стоял у дверей моих покоев с выражением человека, наблюдающего за грозой из окна тёплой комнаты.

Так что спустя примерно четверть часа я снова обнаружила себя в библиотеке, за книгами по Звёздной магии, в обществе единственного существа, которому действительно не было безразлично моё настроение, — библиотечного кота Феофана, чья способность мурлыкать обладает, я убеждена, целительными свойствами, пока не описанными наукой.

Только не говори Тополю.

Они с Феофаном враждуют.

Старший Магистр Урносов не очень доволен моими успехами в последние месяцы, хотя причину видит не в недостатке способностей, а в избытке усердия. Он полагает, что я себя перегружаю, и, возможно, в этом есть доля истины, хотя мне неприятно это признавать'.

Ардан на мгновение оторвался от письма и посмотрел на догорающие угли костра. Урносов. Да, у них с Ардом отношения так и не сложились, и вряд ли когда-либо сложатся, но это не делало Старшего Магистра плохим человеком. Скорее напротив — из тех немногих упоминаний наставника Анастасии, которые Ард наблюдал в её письмах, складывалось впечатление, что старик искренне заботился о своей ученице, пусть и выражал эту заботу с теплотой гранитного валуна.

Ард вернулся к письму.

«При дворе, как обычно, ничего не происходит и одновременно происходит всё. На прошлой неделе барон Штригель, камергер покоев восточного крыла, явился на утренний приём в двух разных туфлях и не замечал этого вплоть до обеда, когда графиня Малицкая, чей язык отточен ничуть не хуже винтовочного штыка, обратила на это внимание всех присутствующих. Барон побагровел, пролил суп на жилет посла Конфедерации и был удалён из зала под предлогом 'внезапного недомогания».

Графиня Малицкая получила от матушки строгий выговор и букет пионов, что, в переводе с языка дворцовой дипломатии, означает… отказываюсь вспоминать, что именно оно там означает.

А позавчера лорд Кестрель, адъютант отца, уснул прямо во время доклада о состоянии Транспортной Реформы в столице Предгорной губернии. Причём уснул стоя, с указкой в руке, направленной на карту. Отец, говорят, не стал его будить и просто продолжил совещание, изредка используя застывшую руку Кестреля с указкой в качестве дополнительного ориентира на карте. Когда Кестрель проснулся, совещание уже закончилось, и он так и не узнал, что проспал полтора часа в присутствии Его Императорского Величества. Ему, разумеется, никто не сказал.

Кестрель, несмотря на молодой возраст, пользуется огромным уважением во Дворце, и все знают, что он неустанно работает над воплощением идей моего отца и его коалиции.

Я наблюдаю за всем этим из своей библиотечной крепости и порой чувствую себя зрителем спектакля, в котором все актёры играют свои роли с предельной серьёзностью, не подозревая, что декорации из картона, а публика давно разошлась по домам.

Не люблю придворных, Арди.

Не потому, что они плохие люди — среди них есть и вполне порядочные, — а потому, что воздух вокруг них всегда пахнет чем-то ненастоящим. Как цветы из шёлка, которые стоят в вазах на каждом столе дворца. Красивые, безупречные и абсолютно мёртвые.

И наконец о том, что тяготит меня больше всего, и о чём я должна написать, хотя знаю, что ты нахмуришься, прочитав эти строки.

Я понимаю, Арди, почему ты против моей дружбы с Эрти. Я понимаю, что ты защищаешь его, как защищал всегда, и что твоя осторожность продиктована не жестокостью, а любовью.

И, скорее всего, полагаешь, что защищаешь и меня тоже.

Но я прошу тебя, Арди. Прошу смягчить своё сердце. Не отбирай у меня этот маленький кусочек солнца в тёмной клетке дворца. Эрти пишет мне о простых вещах — о своих прогулках, о глиняных поделках Кены, об автомобиле, который Келли снова сломал и опять починил. И каждое его письмо, Арди, каждое — это окно, через которое я вижу мир, в котором люди живут не по постылому протоколу, а по велению собственного сердца. Мне это нужно. Мне это необходимо так, как необходим воздух или свет, и я обещаю тебе — клянусь всем, что для меня свято, — что буду осторожна.

Я обнимаю тебя, мой дорогой друг.

Крепко обнимаю, хотя ты далеко и мои руки слишком коротки, а расстояние слишком длинно.

Напиши мне поскорее.

Я скучаю по тебе и по Тесс и надеюсь, что ближайшие полтора года пролетят незаметно. Совсем скоро я смогу сдать вступительный экзамен в Императорский Магический Университет, и тогда мы будем видеться так часто, что ты первый взмолишься о передышке.

Я очень ценю нашу дружбу, Арди. И люблю тебя так, как если бы мы родились братом и сестрой. Может быть, именно так оно и есть, потому что у меня никогда не было ни друзей, ни братьев, ни сестёр, и я, признаться, до сих пор не очень понимаю разницу между ними. Но, возможно, разницы и нет.

Возможно, всё это — просто разные слова для одного и того же чувства.

Твой верный и надёжный друг,

Анастасия'.

Ардан сложил письмо и долго сидел молча, глядя на угли. Те вновь уже почти погасли, подёрнувшись пеплом, белым и лёгким, как первый снег. Затем он убрал конверт во внутренний карман куртки, поближе к сердцу, рядом с недописанным письмом для Тесс, и лёг обратно на спальный мешок.

Над ним простиралось небо, полное звёзд, и каждая из них, если верить облачному народу из сказки Арора, имела своё имя и свой голос.

Если бы всё дело было только в дружбе. Если бы Анастасия и Эрти просто подружились, то всё было бы в порядке. Но Арди слышал их сердца, видел глаза и чувствовал запахи. И то чувство, которое связало его младшего брата и наследницу престола Империи, находилось несколько в стороне от этого слова.