Чтение онлайн

— Мысли завтрашнего дня, — напомнил себе Арди.

Возможно, он действительно оказался слишком суров и односторонен в данном вопросе.

Ардан закрыл глаза и подумал, что завтра обязательно напишет не одно, а два письма. Жаль только, он не умел излагать свои мысли так же изящно и витиевато, как его далёкий друг, живущий во Дворце Царей Прошлого.

Караван внезапно застыл. Дилижанс Таисии и Арда сегодня замыкал процессию (если не считать арьергарда из пятёрки охотников), так что до них информация дошла последней.

Или доскакала.

Бледный лицом Старший Магистр Чаз Наленский верхом на крупном скакуне произнёс не самое обнадёживающее:

— Вас зовут, капитан Скофский. У нас проблемы.

Ардан даже не стал использовать своё «любимое» ругательство.

А смысл?

Утро третьего дня пути встретило караван серой, промозглой сыростью, пробиравшейся под одежду и оседавшей на коже мелкими, холодными каплями. Туман поднялся из ложбин еще до рассвета и затянул степь белесой пеленой, сквозь которую холмы впереди проступали темными, расплывчатыми горбами, похожими на спины огромных зверей, прилегших отдохнуть.

Ардан стоял на вершине ближайшего такого возвышения, куда поднялся вместе с остальными, когда разведчики Залесского вернулись с дозора и доложили о том, что дорога через Медвежий Разлом заблокирована. Не из-за обвала, не из-за размытой тропы или орочьей засады, а из-за чего-то значительно более удручающего.

Медвежий Разлом раскинулся перед ними каменной раной, рассекшей тело степи. Два скалистых холма, сложенных из темного, почти черного базальта, с изломанными, зазубренными гребнями, поднимались по обе стороны узкого ущелья, дно которого тонуло в тени даже несмотря на свет зенитного солнца. Между холмами пролегала единственная дорога, достаточно широкая для дилижансов, утоптанная за десятилетия предыдущих экспедиций тысячами копыт и обитых железом колес.

И сейчас эта дорога была завалена мертвечиной.

Ардан насчитал не менее тридцати туш, разбросанных по дну ущелья на протяжении добрых двухсот метров. Лохматины лежали вповалку, некоторые на боку, другие на спине с задранными к небу раздутыми ногами. Были и такие, что валялись таким образом, что становилось предельно ясно — они умирали далеко не мирно и совсем не быстро.

Их густая, бурая шерсть, обычно сбитая в плотный войлок, способный держать тепло даже в самые лютые морозы, торчала вырванная клочьями и висела на костях грязными лохмотьями. Ребра проступали сквозь кожу оголенными белыми дугами. На многих тушах мясо и вовсе целыми пластами было содрано до кости, обнажая темно-багровую мышечную ткань, уже успевшую потемнеть и покрыться жирным, маслянистым блеском.

Воронье кружило над ущельем, но не торопилось садиться за «стол» своего мертвого пиршества. Десятки черных птиц описывали бесконечные спирали, хрипло каркая, и ни одна не опускалась к трупам, словно что-то внизу отпугивало их куда сильнее, нежели манила вонь падали. А запах, о Спящие Духи, стоял такой, что даже здесь, на вершине холма, в двухстах метрах от ущелья, тот бил в нос тяжелой, приторной волной, рыболовным крючком тянувшей по глотке дерущую гортань тошноту.

Но хуже всего выглядели туши, от которых остались только скелеты. Обглоданные до жемчужной белизны, с разорванными суставами и расколотыми черепами, они лежали среди своих менее изуродованных собратьев. В их пустых глазницах поблескивала какая-то мутная, студенистая жидкость, похожая на растаявший жир. Челюсти некоторых скелетов были распахнуты так широко, что казалось, будто животные истошно вопили в момент смерти и так и застыли, не успев закрыть рот.

Рядом с Ардом, на гребне холма, собралось еще несколько человек. Залесский стоял, опершись на рукоять палаша. Его стеклянный глаз бессмысленно и отстраненно отражал серое небо. Капитаны Рогов и Мелин расположились чуть левее. Рыжая борода Рогова была обмотана мокрым платком, сквозь ткань которого он дышал, стараясь не глотать вонь. Мелин, серый и худой, просто держал платок у носа и молчал, прищурив свои холодные глаза.

Старший Магистр Наленский тоже поднялся на холм, хотя по его лицу, приобретшему нездоровый зеленоватый оттенок, было видно, что он предпочел бы остаться в дилижансе. Рядом с ним стояли оба Желтых мага-ученых. Настолько непохожие друг на друга, что контраст между ними мог бы показаться комичным, если бы не обстоятельства.

Старший Магистр Варвара Острожская выглядела невысокой, сухой и угловатой, с короткой стрижкой седых волос и лицом, на котором, казалось, никогда не задерживалось ни одно другое выражение, кроме как недовольство. Ее тонкие губы неизменно были поджаты так крепко, что вытягивались в одну прямую линию, а глаза, маленькие и колючие, смотрели на мир с той перманентной подозрительностью, с какой кассир в банке смотрит на каждого входящего клиента.

Она постоянно небрежно и с некоторой степенью отвращения поправляла свой Желтый плащ, и при каждом порыве ветра раздраженно одергивала полы, не давая тем хлопать. За три дня пути Ардан ни разу не слышал, чтобы старушка с кем-то согласилась, и ни разу не видел, чтобы она с кем-то отказалась поспорить. На ее плечах блестели погоны с двумя, снова двумя, тремя и одним лучом.

Рядом с ней скучал Магистр Евлампий Тихонов, являвшийся полной противоположностью своей старшей коллеги. Округлый, мягкий, с добрыми карими глазами и густыми, совершенно белыми бакенбардами, он напоминал доброго Фае из детских книжек, если бы Фае, конечно, носили Желтые плащи. А еще страдали хронической неспособностью отказать кому бы то ни было. Он со всеми соглашался, всем уступал, всегда первым извинялся и при каждом конфликте занимал позицию, максимально удаленную от обеих спорящих сторон.

Его бакенбарды шевелились на ветру, и весь облик Магистра излучал такое кроткое добродушие, что хотелось налить ему чаю и посадить у камина, подальше от мертвых Лохматин и скалистых ущелий. Погоны украшали очень скромные звезды. Два, снова два, затем один и снова один луч.

— Мор, — первой заявила Острожская, скрестив руки на груди и глядя на ущелье так, будто воняющая степная падаль лично перед ней провинилась в задержке их путешествия. — Очевидный инфекционный мор с массовым летальным исходом в пределах ограниченной территории. Смею предположить, что стадо зашло в ущелье на водопой или ночевку и подхватило какой-то патоген из почвы или воды.

— Варвара, при всем уважении, — мягко возразил Тихонов, отчего его бакенбарды виновато дрогнули. — Теория с мором не объясняет характера повреждений на тушах. Обглоданные скелеты, содранная шкура, расколотые черепа — это все-таки скорее свидетельствует о нападении хищника или стаи хищников.

— Евлампий, обглодать тушу могли падальщики уже после гибели стада, — отрезала Острожская тоном, не допускающим возражений и, в равной степени, собственной неправоты.

— Но ведь воронье не садится, — робко заметил ее собеседник, дрожащим пальцем-сарделькой указывая на небо.

— Потому что трупы еще слишком свежие и пока что токсичны.

— Или потому что внизу что-то есть, — тихо произнес Залесский, не отрывая взгляда от ущелья.

Все повернулись к Драбомиру, но начальник охотников так больше ничего и не добавил.

Ардан же слушал. Слушал и думал.

Мор не очень-то стыковался с тем, что он видел перед собой. Инфекционное заболевание, способное убить стадо в тридцать голов, оставило бы характерные следы: вздутие, изменение цвета кожи и слизистых и хоть какие-то выделения из естественных отверстий. Ничего из этого даже Ард не мог разглядеть с такого расстояния, но само расположение трупов не соответствовало теории. Они лежали не так кучно, как легли бы больные животные, сбиваясь в группу перед смертью, а несколько разбросанно. Хаотично даже. Как будто пытались покинуть ущелье и падали на бегу.