Майский цветок
Шрифт:
Тмъ не мене, когда чашка матушки Пикоресъ уже почти опустла, грубый голосъ старухи нарушилъ тягостное молчаніе.
«Дурехи! Он еще злятся? Какія длаютъ рожи! Какъ дуются! Жеманятся, словно барышни! Въ старину люди бывали добре. Каждый можетъ погорячиться: оно естественно; но когда дло прошло, о немъ не поминаютъ и цлуются. Ссоры остаются за порогомъ шоколадной лавки; а разъ въ нее вошли, то въ ней оказываются лишь добрыя пріятельницы, всегда готовыя услужить одна другой и помочь въ бд. Вотъ какими надо быть, чортъ побери! Такъ учила ее еще мать, да и всегда такъ длалось на рыбномъ рынк. За чашками забываютъ все, къ д не примшиваютъ досаду!
Тутъ старухи, одобряя философію своей пріятельницы, начали попивать сладковатую воду съ азукарильями и выражать свое удовольствіе громкимъ рыганіемъ.
Но матушка Пикоресъ пришла въ негодованіе отъ молчаливой сдержанности соперницъ.
«Какъ? Значитъ он намрены дуться вчно? Разв ея совты не разумны? Ну, живй! Росарія сначала, потому что она боле виновата.
Маленькая бабенка, все еще не поднимая головы и дергая бахрому своей накидки, невнятно пробормотала что-то о своемъ муж и, наконецъ, медленно произнесла:
– Ну, если она общаетъ… быть съ нимъ посердите…
Долоресъ тотчасъ перебила, поднявъ свою гордую голову:
«Быть посердите? Да разв она – людодъ, пугало, чтобы отпугивать людей? Къ тому же Антоніо, счастливый супругъ Росаріи, приходится ея муженьку братомъ: мужнина брата нельзя выставить за дверь или встрчать съ кислымъ видомъ. Впрочемъ, вдь она добра и спорить не любитъ, хочетъ жить мирно да честно и не обращаетъ вниманія на то, что о ней врутъ. Потому что все это – сплетни, враки злыхъ людей, которые ужъ и не знаютъ, какъ и поссорить порядочне семейство. Антоніо ухаживалъ за ней, когда она еще не была замужемъ за Паскуало? Что-жъ изъ того? Разв этого никогда не бываетъ? А какой же другой поводъ подала она ко всмъ выдумкамъ, которыя о ней распускаютъ? Она повторяетъ, что хочетъ только мира и покоя. Длать людямъ сердитыя рожи она не согласна. Но если съ этихъ поръ она и будетъ обходиться съ Антоніо безъ церемоній, – въ чемъ нтъ ничего дурного, такъ какъ онъ съ ней въ родств, – то общаетъ, что не позволитъ себ этого на глазахъ у людей, чтобы не дать злымъ языкамъ къ ней придраться.
Матушка Пикоресъ сіяла.
«Вотъ такіе люди ей милы! Доброе сердце дороже всего! Теперь пусть поцлуются и все будетъ кончено.
Почти силою принужденныя старухами, невстки неохотно поцловались, не вставая со стульевъ. Тетка, счастливая побдою, говорила безъ умолку.
«Глупо это, чтобы женщины ссорились изъ-за мужчины. Имъ, подлецамъ, оно бы и наруку, потому что придаетъ имъ важности и позволяетъ исполнять вс свои прихоти. Женщина должна быть бойкой, очень бойкой, сразу приводить мужа къ покорности и, если нужно, заставлять просить прощенія. Чмъ женщина горде, тмъ больше ее любятъ! Такъ она сама длала со своимъ покойникомъ, когда подозрвала его въ чемъ-нибудь: «убирайся и зимуй тамъ же, гд таскался лтомъ!..» Всегда, какъ цпная собака, никакихъ нжностей или сладкихъ гримасъ! Вотъ какъ женщина можетъ добиться уваженія!
Долоресъ, выражая на лиц серьезность и достоинство, кусала губы, точно отъ старанія подавить смхъ, который просился наружу. Но Росарія возражала:
– Нтъ, она не согласна съ матушкой Пикоресъ. Сама она ведетъ себя хорошо и иметъ право того же ждать отъ Антоніо. Она терпть не можетъ ссориться и лгать.
Старуха перебила ее:
– Все это вздоръ, чепуха и бредни… Надо брать мужчинъ такими, каковы они есть: не правда ли, душечки?..
И вс пріятельницы согласились, кивая своими головами, напоминавшими краснокожихъ индйцевъ.
Тартанеро уже два или три раза совалъ носъ въ дверь. Онъ выходилъ изъ терпнія и выражалъ свое желаніе пуститься въ путь безчисленными восклицаніями по адресу этихъ старухъ, распоряжающихся его тартаною, какъ собственнымъ экипажемъ.
– Жди, соломенная рожа! – крикнулъ хриплый басъ Пикоресъ. – Разв мы теб не платимъ?
Наконецъ, он ршились встать; матушка Пикоресъ, видя, что пріятельницы роются въ своихъ кошелькахъ, чтобы уплатить каждая за свою чашку, величественно протянула руку:
«Нынче никто не долженъ платить, чортъ побери! Угощеніе – на ея счетъ: она хочетъ отпраздновать примиреніе двчонокъ.
Вставши на ноги, она подняла платье и нижнюю юбку, чтобы добраться до объемистаго кошелька, висвшаго у пояса, прямо на рубашк. Изъ этого кошелька она извлекла ножницы для потрошенія рыбы, вс въ чешу, потомъ ржавый ножикъ и, наконецъ, пригоршню мди, которую разсыпала по стоду. Затмъ, въ теченіе пяти минутъ, она считала и пересчитывала липкіе мдяки, пропитанные морскимъ зловоніемъ, и въ конц концовъ, оставивъ на мрамор небольшую ихъ кучку, вышла изъ шоколадной лавки, когда вс пріятельницы уже сидли въ тартан.
Росарія, навьюченная пустыми корзинами, стояла на тротуар напротивъ Долоресъ; об женщины смотрли другъ на друга, не зная, что сказать. Матушка Пикоресъ предложила Расаріи также ссть въ тартану:
«Можно потсниться и довезти е до дому. Нтъ? Ну, какъ хочетъ. Но пусть не забываетъ, что общано. Должны быть миръ и тишина!
– Прощай, Росарія, – сказала Долоресъ, граціозно улыбаясь. – Ты знаешь: мы теперь – друзья.
Сдлавъ любезный жестъ прощанія, она взобралась на подножку, а за нею послдовала ея тетка, причемъ тартана со скрипомъ осла подъ тяжестью этихъ двухъ объемистыхъ тлъ.
Съ трескомъ, скрипомъ и скрежетомъ стараго желза двинулся экипажъ. А худощавая женщина, все еще держа свои корзины, стояла на тротуар неподвижно, точно пробудившись ото сна, недоумвая и отказываясь врить въ реальность своего примиренія съ соперницей.
VI
Тмъ временемъ «Красотка» плыла въ Алжиръ. Но втеръ дулъ слабо, а порою совсмъ переставалъ; поэтому потребовался цлый день, чтобы переплыть Валенсійскій заливъ, и была уже ночь, когда показался мысъ Св. Антонія.
Вокругъ лодки, подобно огненнумъ рыбамъ, плескались свтлые отблески маяка, преломляясь и колеблясь отъ непрестаннаго движенія волнъ. На мысу ясно виднлся гигантскій отвсный утесъ, изрытый и черный отъ бурь; а дале, со стороны суши, мрачный Монго нагромождалъ свои безконечные склоны, образуя большое пятно на синей безпредльности небесъ. Теперь передъ лодкою разстилалось открытое море: открывалась настоящая дорога въ Алжиръ.
Ректоръ, расположившись на корм, у руля, глядлъ на темную массу мыса, какъ бы отыскивая направленіе, и въ то же время бросалъ взоры на старый компасъ, данный ему взаймы дядей и отражавшій на своемъ потускнломъ стекл огонь фонарика, которымъ освщалась лодка.
Антоніо, сидя рядомъ, помогалъ брату своею опытностью. Онъ одинъ изо всего экипажа побывалъ въ Алжир. Дорога немудреная: дохать не трудне, чмъ на колесахъ. У мыса повернуть на юго-западъ, а потомъ пустить «Красотку» все прямо, если втеръ попутенъ.
Ректоръ обими руками ухватился за румпель; лодка повернулась, испуская стоны, точно больной, мняющій положеніе; баюкающая мелкая зыбь, которая до той минуты плескала въ бортъ, стала подкатываться подъ носъ, принуждая ее медленно вздыматься и опускаться, причемъ вскипала пна, блвшая въ темнот; а маякъ очутился позади, преломляя свои красноватые лучи въ стру за кормою.