Чтение онлайн

Онъ умлъ ловить рыбу въ извилистыхъ подводныхъ закоулкахъ, между Конфитомъ, Казаретомъ и Эспіокой; по этому лабиринту онъ протаскивалъ сть, ни разу не задвъ за опасные выступы и не набравши въ нее водорослей, покрывающихъ дно и ни на что не нужныхъ.

А въ темныя ночи, когда ничего не видно въ трехъ шагахъ отъ лодки, когда весь свтъ маяковъ, до единаго луча, поглощается густымъ туманомъ, стоило ему только попробовать на языкъ тину съ стей, чтобы назвать съ полной увренностью мсто, гд находится лодка. Чортъ, а не человкъ! Можно было подумать, что онъ прожилъ свои семьдесятъ лтъ подъ водой, вмст съ краснобородками и осьминогами.

Сверхъ того, онъ зналъ множество вещей, не мене полезныхъ: напримръ, что кто отправляется на рыбную ловлю въ День Всхъ Святыхъ, тотъ рискуетъ вытащить въ стяхъ мертвеца; а кто всегда помогаетъ по праздникамъ нести на плечахъ Св. Крестъ изъ Грао, тотъ никогда не можетъ утонуть. Вотъ почему онъ самъ, хоть и прожилъ семьдесятъ лтъ на мор, сохранился такъ хорошо. Съ десяти лтъ у него бывали мозоли подъ мышками отъ натягиванія парусовъ. И онъ не только рыбачилъ, а плавалъ разъ двнадцать въ Гавану, да не какъ теперешніе втрогоны, которые считаютъ себя моряками потому, что служили въ лакеяхъ или въ чернорабочихъ на океанскомъ пароход величиною съ городъ, a на записанныхъ въ матрикулы фелукахъ, смлыхъ посудинкахъ, возившихъ на Кубу вино, a оттуда сахаръ, и принадлежавшимъ почтеннымъ шкиперамъ въ плащахъ и высокихъ шляпахъ; и скорй настало бы свтопреставленіе, чмъ оставили бы судно безъ лампадки, зажженной передъ снимкомъ съ Распятія въ Грао, или забыли бы помолиться по четкамъ передъ заходомъ солнца! «Теперь ужъ не т времена. Прежде люди были лучше».

И дядя Батистъ, шевеля всми морщинами своего лица и своей почтенной козлиной бородкой, осуждалъ теперешнее безбожіе и гордость, не пропуская въ своей рчи ни одного изъ обычныхъ матросскихъ ругательствъ и повторяя: – А мн начхать на это и на остальное!

Ректоръ слушалъ его съ удовольствіемъ. Онъ видлъ въ этомъ старик сходство со своимъ старымъ хозяиномъ, Борраской; когда же Батистъ говорилъ, то напоминалъ ему отца. Остальные люди экипажа, т. е. Антоніо, два матроса и юнга дразнили старика; бсили его, увряя, что онъ боле не годенъ ловить рыбу и что священникъ уже приготовилъ ему мсто пономаря. «Чортъ возьми! Они увидятъ, на что онъ годенъ, когда будутъ въ мор: тогда ужъ ему не разъ доведется назвать ихъ трусами»!

На слдующій день весь кварталъ лачугъ волновался. Въ этотъ вечеръ спускались на воду «быки», чтобы увезти мужчинъ на заработки.

Ежегодно повторялась эта мужская эмиграція, но, несмотря на это, большинство женщинъ не могло подавить нкоторой тревоги при мысли о безпокойств и ужас, которые имъ предстояли въ отсутствіе мужей.

Судохозяева были очень заняты послдними приготовленіями. Они приходили въ гавань осматривать свои суда, приводили въ движеніе блоки и снасти, поднимали и опускали реи, заглядывали въ глубину трюма, провряли запасы парусовъ и канатовъ, считали корзины и приказывали еще разъ проглядть сти.

Посл этого они несли свои документы въ канцелярію намстника, чтобы гордые и хмурые чиновники удостоили ихъ засвидтельствовать.

Когда около полудня Ректоръ пошелъ завтракать, онъ нашелъ у себя въ кухн синью Тону, которая со слезами на глазахъ говорила съ Долоресъ. У старухи лежалъ на колняхъ большой узелъ; замтивъ сына, она обратилась къ нему съ упрекомъ:

«Такъ не годится! Отецъ не долженъ такъ поступать! Бабушка только что узнала, что маленькій Паскуало, ея внукъ, отплываетъ на «Цвт Мая» ради морской выучки, въ качеств «кошки». Разв это благоразумно? Дитяти восемь лтъ, – ему бы еще грудь сосать, или, по крайней мр, играть въ кабачк около бабушки, – и его берутъ на море, какъ мужчину, изнурять трудами и подвергать Богъ знаетъ чему! Нтъ, – о Господи! – она этого не позволитъ. Нечего ребенку переносить такую муку; и если молчитъ мать, а отецъ затялъ такую жестокость, – такъ ладно! тогда будетъ спорить бабка! Она возьметъ къ себ ребенка, чтобы не допустить такого преступленія»…

– Пойдемъ, Паскуало, тебя зоветъ бабушка!

Но чертенокъ шалунъ, наряженный въ свой новый желтый фланелевый костюмъ, босой для пущяго изящества, въ пояс, обвивавшемъ его станъ до самой груди, въ черной шапк набекрень, въ раздутой шаромъ блуз, важно расхаживалъ, подражая внушительному виду дяди Santera и длая гримасы бабушк, въ отместку за обиду, которую она ему наносила этими трусливыми просьбами. «Нтъ, онъ не желаетъ больше играть на взморь. Онъ – мужчина и хочетъ плавать въ мор вторымъ «кошкою» на «Цвт Мая».

Родители смялись дерзостямъ ребенка. «Что за чертенокъ!..» Ректоръ былъ радъ зацловать его до полусмерти.

Бабушка плакала, какъ будто уже видла своего внука умирающимъ. Но отецъ вззмутился. «Скоро ли она перестанетъ выть? Послушавъ ее, можно подумать, что этого малыша убиваютъ! Что особеннаго въ этомъ ршеніи? Паскуало будетъ морякомъ, какъ его отецъ и вс предки. He предпочитаетъ ли синья Тона, чтобы онъ сталъ бродягой? Онъ же, Паскуало, хочетъ, чтобы его сынъ былъ честнымъ и трудолюбивымъ, чтобъ онъ не боялся моря, благодаря которому люди зарабатываютъ себ хлбъ. Если, умирая, отецъ оставитъ сыну на прожитокъ, тмъ лучше: тогда мальчику не будетъ нужды подвергать себя опасности; но, по крайней мр, онъ узнаетъ, что такое лодка, и его нельзя будетъ надуть… Конечно, случаются иногда несчастія; но разв можно воображать, что вс рыбаки непремнно тонутъ, только потому, что утонулъ покойный мужъ синьи Тоны?!»

– Да, ну-же, ну, перестаньте и не смшите насъ!

Но синья Тона не умолкала. «Въ нихъ во всхъ сидитъ дьяволъ. Это проклятое море завлекаетъ ихъ, чтобы истребить все семейство. Старуха мать не спитъ совсмъ. Ахъ! если бы она имъ разсказала объ ужасныхъ снахъ, которые видитъ по ночамъ. Она уже достаточно страдаетъ, когда думаегъ объ опасностяхъ, которымъ подвергается ея сынъ; и, теперь, какъ будто этого мало, должна дрожать еще за внука… Нтъ, нтъ, она не можетъ согласиться на такую штуку! Они такъ поступаютъ, чтобы уморить ее горемъ. Ахъ! если бы она ихъ такъ не любила, то перестала бы пускать къ себ на глаза».

Ректоръ, равнодушный къ плачу матери, слъ за столъ къ дымящейся кастрюл: «Старушечьи страхи! Ну, Паскуало, садись сть!»

Чтобы покончить съ этимъ хныканьемъ, онъ спросилъ, что у матери въ узл.

Синья Тона снова начала плакать: «Очень печальная вещь для подарка! Въ прошлую ночь, когда заботы разогнали у нея сонъ, она собрала вс свои сбереженія, – пустяки, конечно, – чтобы сдлать подарокъ сыну. Вотъ она и принесла этотъ подарокъ: спасательный поясъ, который купила черезъ одну знакомую у машиниста одного англійскаго парохода».

И она показала что-то въ род огромнаго панцыря изъ пробковыхъ полосъ, который складывался съ особенной гибкостью.

Ректоръ смотрлъ, улыбаясь. «Вотъ это хорошо! Какихъ чудесъ не выдумываютъ! Онъ слыхалъ объ этихъ поясахъ и радъ имть такой, хотя плаваетъ, какъ тунецъ, безо всякихъ снарядовъ».

Восхищаясь подаркомъ, какъ ребенокъ, онъ бросилъ завтракъ и хотлъ тотчасъ-же примрить поясъ, забавляясь этою толстою оболочкою, которая придавала ему видъ тюленя и стсняла дыханіе.

«Большое спасибо! Съ этимъ невозможно утонуть; зато непремнно задохнешься… Синья Тона можетъ быть спокойна: онъ возьметъ поясъ съ собою въ лодку». И онъ бросилъ на полъ пробковый панцырь. Ребенокъ схватилъ его тотчасъ же, укутался въ него съ большимъ трудомъ такъ, что снаружи торчали тоіько голова и конечности, и сдлался похожимъ на черепаху, заключенную въ свой щитъ.

Посл завтрака пришелъ Антоніо. У него была перевязана рука. «Этимъ же утромъ его ударили». Онъ сообщилъ объ этомъ такимъ тономъ, что братъ, боясь быть нескромнымъ, не сталъ его разспрашивать: этотъ полоумный, наврно, опять напроказилъ, затялъ глупую ссору въ кабак.

Антоніо прибавилъ, что съ помятой рукой онъ безполезенъ на лодк. Лучше оставить его на берегу; черезъ два-три дня Паскуало возьметъ его съ собою, такъ какъ онъ надется, что тогда будетъ въ состояніи приняться за работу.