Чтение онлайн

Впрочемъ, эта оговорка почти не принесла пользы, такъ какъ его сестра, видя, что разговоръ переходитъ на тему, близкую ея матери и ей самой, начала говорить съ большой горячностью, и ея нжный голосокъ дрожалъ отъ гнва. «А мужчины! Вотъ прекрасная порода! Истинные виновники, это – они. Ахъ! и она съ матерью имютъ полное право сказать: «кто изъ нихъ не подлецъ, тотъ дуракъ!..» Если женщины таковы, каковы он есть, то виноваты мужчины, только мужчины. Они стараются соблазнять молодыхъ двушекъ; она можетъ объ этомъ говорить по опыту, такъ какъ, будь она дура и послушай ихъ, она была бы теперь Богъ знаетъ чмъ. А, если он замужемъ становятся дрянными, то это уже вина мужей, которые или раздражаютъ ихъ своимъ дурнымъ поведеніемъ и подаютъ дурной примръ, или слишкомъ глупы, чтобы замтить бду и вовремя примнить лкарство. Стоитъ только посмотрть на Антоніо! Разв Росаріи не было бы простительно потерять себя, хоть бы ради мести за мерзкіе поступки мужа? Что касается дураковъ, она не желаетъ приводить примровъ. Ихъ много, даже и въ Кабаньял, – мужей, виновныхъ въ томъ, что допустили до гибели своихъ женъ, – и вс ихъ знаютъ».

Безо всякаго умысла она такъ посмотрла на Ректора, что тотъ, несмотря на свою простоту, какъ будто понялъ и бросилъ на сестру вопросительный взглядъ; но тутъ же, успокоенный слпымъ довріемъ къ жен, онъ удовлетворился слабымъ протестомъ противъ того, что говорила Росета. «Ну! Это все – скоре сплетни, чмъ правда. У здшнихъ людей злые языки. Они разсуждаютъ о супружскихъ длахъ крайне лвгкомысленно, находятъ поводъ къ смху въ врности жены и въ чести мужа, издваются самымъ жестокимъ образомъ надъ семейнымъ миромъ, но, въ сущности, это – пустые разговоры безо всякаго желанія обидть.» «Имъ не достаетъ образованія», какъ отлично выразился священникъ, донъ Сантіаго. Даже самъ Паскуало, если бы захотлъ обращать вниманіе на ихъ болтовню, разв не имлъ бы повода сердиться? Разв не осмлились они длать злостныя предположенія о Долоресъ и подпускать намеки ему самому, на взморь въ Кабаньял? И на кого, великій Боже? Нельзя поврить! На Антоніо, на его брата! Ну, вотъ! Все, что можно сдлать, это – посмяться! Статочное ли дло, чтобы, при такой хорошей жен, кто-нибудь пришелъ охотиться въ его владніяхъ, и чтобы этимъ браконьеромъ былъ именно Антоніо, тотъ Антоніо, который почитаетъ Долоресъ, какъ родную мать?!»

И Ректоръ, хотя ему досадны были эти сплетни, смялся при воспоминаніи о нихъ съ тмъ выраженіемъ презрнія и вры, какое бываетъ у крестьянъ, если при нихъ отрицаютъ чудеса ихъ деревенской Богородицы.

Росета замедлила шагъ. Она посмотрла на Паскуало своими глубокими большими глазами, какъ бы сомнваясь въ искренности этого смха. Но нтъ, сомнніе невозможно: смхъ былъ непритворенъ. Простофиля былъ непроницаемъ для подозрній. Это ее разозлило; инстинктивно, не отдавая себ отчета въ причиняемомъ зл, она сболтнула то, что просилось у нея съ языка. «Да, она стоитъ на своемъ вс мужчины, безъ исключенія, – негодяи или дураки!» И ея взглядъ устремился на брата, ясно показывая, что онъ причисленъ ко второй категоріи.

Тогда этотъ первобытный человкъ началъ понимать. «Дураки?.. И онъ тоже, можетъ быть?.. Разв Росета знаетъ что-нибудь?.. Тогда она должна сказагь… сказать прямо…»

Они дошли до полпути, гд крестъ; и тутъ на нсколько минутъ остановились. Ректоръ былъ блденъ и покусывалъ свой толстый палецъ: палецъ моряка, широкій, мозолистый, со стертыми ногтями.

«Да, она должна сказать прямо!»

Но Росета не говорила. Она видла сильное возбужденіе брата, которое встревожипо ее. Она боялась, не зашла ли слишкомъ далеко; совсть ея, какъ честной двушки, возмутилась, и, при вид блдности и суровости на этомъ, обыкновенно простодушномъ и добромъ, лиц, она упрекнула себя.

Поэтому она почти взяла назадъ свои слова.

«Нтъ, нтъ, она не знаетъ ничего. Сплетни, не боле… Но все же, чтобы не дать людямъ болтать, Паскуало долженъ бы заставить Антоніо ходить къ нему не такъ часто».

Ректоръ слушалъ ее, наклонившись къ водопроводу, у креста, и поглощалъ всю воду, вытекавшую изъ крана, какъ будто бы недавнее волненіе зажгло огонь въ его груди. Посл этого онъ пустился въ путь съ мокрымъ ртомъ, вытирая губы своими мозолистыми руками.

Но добродушіе еще разъ одержало побду.

Нтъ, никогда не поступитъ онъ такъ дурно съ Антоніо. Разв бдный мальчикъ виноватъ, что люди такъ наглы? Кром того, запереть передъ нимъ двери, это – желать его гибели: если онъ сталъ теперь сколько нибудь смирне, то именно благодаря добрымъ совтамъ Долоресъ, бдняжки, крторую такъ многіе ненавидятъ изъ зависти, только изъ зависти.

И, въ злоб на враговъ Долоресъ, онъ подчеркнулъ свое сужденіе жестомь, которымъ какъ бы ставилъ и Росету въ число завистницъ.

«Но пусть болтаютъ до устали. Онъ, все же, очень спокоенъ и плюетъ на всхъ… Антоніо для, него – сынъ. Онъ помнитъ, будто вчера, то время, когда онъ служилъ нянькой этому мальчугану, когда спалъ съ нимъ рядомъ въ кают старой лодки, стараясь занять поменьше мста, чтобы тому было просторно на постели. Какъ такъ? Разв такія воспоминанія забываются легко? Забываются только счастливые дни! Вылетаютъ изъ памяти пріятели, съ которыми пьешь и поешь въ кабачк, а съ кмъ вмст голодалъ, чортъ возьми! того не забудешь! Бдный Антоніо! Ректоръ ршилъ сдвинуть съ мели этого несчастнаго, достойнаго жалости, и не уймется, пока не сдлаетъ его хорошимъ человкомъ. Что вообразила себ Росета? Ахъ, онъ, въ самомъ дл, дуракъ; зато сердцу его даже тсно въ груди!»

И онъ колотилъ себя въ могучую грудь, которая гудла какъ барабанъ.

Затмъ братъ и сестра шли боле десяти минутъ, не обмнявшись ни словомъ, Росета сожалла, что затяла этотъ разговоръ; Паскуало, опустивъ голову и задумавшись, порою хмурилъ брови и сжималъ кулаки, будто боролся съ какою то дурною мыслью.

Вотъ они дошли до Грао и вступили въ т улицы, что ведутъ къ Кабаньялю. Тутъ Паскуало, наконецъ, заговорилъ, явно чувствуя потребность излить душу, высказать сокровенныя и мучительныя мысли, отъ которыхъ морщился его лобъ.

«Словомъ, главное въ томъ, что эти рчи – только людскія выдумки. Потому что, если бы он когда-нибудь потвердились, чортъ возьми! Тутъ еще не знаютъ, каковъ Ректоръ! Есть минуты, когда онъ самъ себя боится… Да, конечно, онъ – человкъ миролюбивый и ненавидитъ ссоры; часто на взморь онъ отказывается отъ своихъ правъ, потому, что онъ – отецъ и не хочетъ слыть забіякой. Но пусть не смютъ трогать его добра: денегъ и жены!.. Онъ до сихъ поръ съ ужасомъ вспоминаетъ, какъ, на пути изъ Алжира, ему прошло въ голову, если таможенная шлюпка настигнетъ его, стать у мачты съ ножомъ въ рук и убивать, убивать до тхъ поръ, пока его самого не свалятъ на тюки, составляющіе все его богатство. А что касается Долоресъ, то порою, видя, какъ она красива и привлекательна, съ ухватками барыни, что къ ней такъ идетъ, онъ себ говорилъ, (отчего не сознаться?), онъ себ говорилъ, что, можетъ быть, кому-нибудь удастся ее отнять у него; и, тогда, чортъ возьми!.. тогда онъ чувствовалъ желаніе задушить ее и броситься затмъ по улицамъ, кусая всхъ, какъ бшеная собака… Собака – вотъ что онъ такое: добрая, смирная собака; но разъ онъ взбсится, то уничтожитъ всхъ, если его не убьютъ до тхъ поръ… Пусть его оставятъ въ поко, пусть не трогаютъ его счастья, которое онъ пріобрлъ и поддерживаетъ трудомъ».

И Ректоръ, размахивая руками, пристально смотрлъ на сестру, какъ будто Росета собиралась похитить у него Долоресъ. Потомъ, вдругъ, онъ сдлалъ движеніе, будто просыпаясь, и на его лиц отразилось сожалніе, которое испытываешь, когда боишся, не наговорилъ ли лишняго въ минуту возбужденія.

Присутствіе сестры его стсняло, и онъ поспшилъ разстаться съ нею. Пока она шла къ старой лодк съ порученіемъ кланяться матери отъ Паскуало, послдній направлялся домой.

Впродолженіе всей ночи у Ректора оставалось непріятное впечатлніе отъ этой встрчи и онъ не могъ сомкнуть глазъ. Но, утромъ, когда пришли матросы «Цвта Мая» за приказаніями для перраго отплытія, онъ забылъ обо всемъ. Антоніо былъ тутъ же, у него на глазахъ; но это ничуть его не смущало.

Такое свое настроеніе онъ счелъ врнымъ доказательствомъ лживости всхъ сплетенъ: такъ какъ его сердце ему ничего не говоритъ, то, наврно, ничего и не было.

И съ обычнымъ хладнокровіемъ онъ сталъ длать распоряженія, касавшіяся завтрашняго отплытія. «Цвтъ Мая» долженъ былъ плыть въ пар съ другою лодкою, взятою внаймы. Если Господь пошлетъ ему успхъ, то вскор явится возможность построить вторую, и тогда у него будетъ своя «пара».

Въ экипаж находился матросъ, котораго Ректоръ слушался, какъ древняго оракула: дядя Баптистъ, самый старый морякъ во всемъ Кабаньял, олицетворявшій собою семьдесятъ лтъ жизни на мор и опытность трехъ четвертей вка или около того; заключенная въ его темную пергаментную кожу, эта опытность, въ форм практическихъ совтовъ и морскихъ пророчествъ, выходила наружу изъ его чернаго рта, пропахшаго сквернымъ табакомъ.

Хозяинъ нанялъ его не ради услугъ, которыя могли оказать на мор его слабыя руки, a ради точнаго знанія берега, чмъ и славился старикъ.

Начиная съ мыса св. Антоніо и до мыса Канета, на огромномъ пространств залива не было ни одного подводнаго камня, ни одной ямы, которыхъ не зналъ бы дядя Баптистъ. Ахъ! если бы онъ могъ превратиться въ эспарелло [17] , онъ плавалъ бы по дну, не заблудившись! Поверхность моря, загадочная для всхъ, для него была точно книгой, по которой онъ легко разбиралъ все, что было подъ нею. Сидя на палуб, онъ, казалось, чувствовалъ самыя легкія неровности подводной почвы; и быстраго взгляда ему было достаточно, чтобы опредлить, находится ли лодка надъ глубокими грядами водорослей, или на Фанч, или на таинственныхъ пригоркахъ, прозванныхъ Педрускетами, которыхъ избгаютъ рыбаки изъ боязни изорвать въ лохмотья сти, цпляя ими за утесы.