Майский цветок
Шрифт:
Крикъ голытьбы вывелъ ихъ изъ любовнаго онмнія:
– Ректоръ! Вотъ Ректоръ! Вотъ «Цвтъ Мая»!
И Богъ свидтель! было надъ чмъ посмяться, когда раздался залпъ остротъ. Для бднаго Паскуало припасены были лучшіе выпады. Вопили не одни оборванцы: немногіе изъ его товарищей, оставшіеся на суш, и непріятельницы Долоресъ присоединили свои голоса къ хриплому крику озорниковъ.
«Рогачъ! Когда вернется на берегъ, къ нему не подойдешь: забодаетъ»! Народъ выкрикивалъ эти и еще худшія издвательства съ веселымъ задоромъ, какъ бываетъ, когда знаютъ, что удары не пропадаютъ даромъ. Съ этимъ рчь велась уже не въ шутку: ему говорили правду, одну только правду!
Антоніо дрожалъ, боясь болтливости этихъ дикарей. Но Долоресъ безстыдно и смло хохотала отъ души, какъ бы находя удовольствіе въ поток оскорбленій, лившихся на ея толстаго пузана. Ахъ, да! Она была достойной дочерью дяди Паэльи!
«Цвтъ Мая» вяло подвигался между плотинъ; съ кормы раздался веселый голосъ хозяина, довольнаго какъ бы заслуженною оваціею.
– Ну, что же!.. Скажите еще! скажите еще!
Этотъ вызвъ раздразнилъ толпу. Сказать еще? Чтожъ? Ладно! Посмотримъ, смолчитъ ли этотъ «баранъ»?!
И близко, совсмъ рядомъ съ Антоніо и Долоресъ, раздался голосъ, отвтившій на приглашеніе такъ, что любовники содрогнулись: «Ректоръ можетъ рыбачить безъ тревоги. Антоніо уже около Долоресъ, чтобы утшать ее!»
Ректоръ бросилъ румпель и выпрямился.
– Скоты! – заревлъ онъ – свиньи!
«Нтъ, это было нехорошо. Надъ нимъ пусть насмхаются, сколько угодно. Но задвать его семейство – это подло, безчестно!»
IX
Въ этомъ году Богъ особенно помогалъ бднымъ. По крайней мр, такъ говорили женщины изъ Кабаньяля, собравшись посл полудня на возморье, два дня спустя посл отплытія лодокъ.
Пары «быковъ» возвращались на всхъ парусахъ, подгоняемыя попутнымъ втромъ; ясная линія горизонта казалась зубчатой отъ безчисленныхъ крылышекъ, приближавшихся все по дв пары, точно связанныя лентами голубки летли какъ разъ надъ водою.
Даже самыя старыя изъ мстныхъ рыбницъ не помнили такого обильнаго улова. «Ахъ! Господи! Рыба какъ будто нарочно собралась подъ водою въ кучи и терпливо ждала стей, чтобы добровольно попасть въ нихъ, изъ желанія помочь бднымъ рыбакамъ».
Лодки подплывали, свернувъ паруса, и останавливались, равномрно покачиваясь въ нсколькихъ саженяхъ отъ берега.
Каждый разъ, какъ подходила «пара», народъ бросался къ самымъ волнамъ; то была смсь неряшливыхъ юбокъ, румяныхъ лицъ, растрепанныхъ головъ. Толпа кричала, спорила, бранилась, стараясь угадать, чья это рыба. «Кошки» прыгали съ лодокъ въ воду, доходившую имъ до пояса, и образовывали длинную цпь изъ людей и корзинъ; эта цпь двигалась прямо къ берегу; выходя понемногу изъ спокойныхъ волнъ, пока босыя ноги не ступали на сухой песокъ; тутъ ужъ хозяйскія жены принимали рыбу и отправлялись ее продавать.
На песк, еще трепеща въ тростниковыхъ корзинахъ, лежало все это богатство: краснобородки со скалъ, похожія на живые лепестки камелій, задыхаясь, корчили свои алыя спинки; липкіе осьминоги и волосатки крутили свои перепутанныя лапы, свертывались клубками, корёжились, издыхали; рядомъ засыпали камбалы, плоскія и тонкія, какъ подошвы башмаковъ; дрожали мягкіе, осклизлые скаты; но больше всего было креветовъ, составлявшихъ самую цнную часть улова и удивлявшихъ всхъ своимъ изобиліемъ въ этомъ году; прозрачные, какъ хрусталь, они въ отчаяніи двигали клешнями, выдляясь на темномъ фон черноватыхъ корзинъ своими нжными перламутровыми тонами.
Узкая полоса моря между берегомъ и лодками была полна людей, точно часть суши. Бгали съ кувшинами на плечахъ юнги, посланные экипажемъ, которому посл теплой и грязной воды боченковъ хотлось испить свженькой изъ Фонтана у Газа. Двченки со взморья, беззастнчиво подоткнувши свои короткія изорванныя юбки и обнаживъ шоколаднаго цвта ляжки, входили въ воду, чтобы лучше видть, а при удобномъ случа и схватить какую-нибудь мелкую рыбу. А чтобы вытащить на песокъ т лодки, которымъ слдовало пролежать завтрашній день на суш, въ море шли волы Общества Рыболововъ: великолпные зври, бланжевые и блые, огромные, какъ слоны, тяжеловсно величавые въ движеніяхъ, качавшіе жирными подбрудками съ гордостью римскихъ сенаторовъ.
Этими животными, которыя тонули въ песк копытами и однимъ движеніемъ своихъ чудовищныхъ лбовъ сдвигали самыя тяжелыя лодки, распоряжался Чепа, хилый и сухопарый горбунъ съ лицомъ злобной старухи, недоносокъ, которому можно было дать и пятнадцать лтъ, и тридцать, закутанный въ желтый клеенчатый плащъ, изъ подъ котораго торчали темно-красныя короткія ноги, туго обтянутыя кожей, обрисовавшей съ точностью вс связки и очертанія скелета.
Вокругъ лодокъ, медленно близившихся къ берегу, суетился муравейникъ оборванныхъ и лохматыхъ ребятъ, которые, высунувшись на половину изъ воды, какъ нереиды и тритоны вокругъ миологическихъ лодокъ, пронзительно визжали, чтобы имъ бросили горсть мелкой рыбы.
На взморь возникъ рынокъ, гд торгъ сопровождался криками, размахиваніями рукъ и ругательствами.
Жены судохозяевъ, стоя у полныхъ корзинъ, торговались и перебранивались съ толпой торговокъ, которымъ предстояло завтра распродать эту рыбу въ Ваденсіи; установивъ цну за арробу [18] , принимались ругаться вдвое, потому что продавщица не хотла отдавать крупную рыбу за условленную плату, а покупательница требовала, чтобы не клали мелкой. Дв большія тростниковыя корзины, повшенныя на веревкахъ, и нсколько крупныхъ камней служили всами и гирями; и всегда находилось нсколько мстныхъ мальчишекъ, побывавшихъ въ школ и предлагавшихъ себя въ секретари хозяйкамъ, чтобы записывать проданное на клочк бумаги.
Отъ толчковъ покупательскихъ ногъ вертлись полныя корзины, съ которыхъ не сводили глазъ береговые озориики. Каждая падавшая съ корзины рыба «испарялась», будто всосанная пескомъ; и добрыхъ горожанъ, пришедшихъ изъ Валенсіи полюбоваться на свжую рыбу, толкало и кружило въ водоворот сутолоки, которая, подобно неустанно движущемуся смерчу, мняла мсто каждый разъ, какъ прибывала новая лодка.
Долоресъ была тутъ во всей своей слав. Много лтъ покупая рыбу, какъ обыкновенная торговка, она желала быть судохозяйкой, чтобы помыкать другими и величаться передъ несчастнымъ стадомъ перепродавщицъ. Наконецъ, ея честолюбивые замыслы осуществились: вмсто того, чтобы покупать, она продаетъ; ея изящныя ноздри горделиво раздувались; она подбоченивалась среди только что принесенныхъ ей корзинъ, между тмъ какъ Антоніо занимался взвшиваніемъ и счетомъ проданнаго.
Въ мелкой вод, почти касаясь дна, «Цвтъ Мая» ждалъ, тихо качаясь, чтобы волы втащили его на берегъ.
Ректоръ помогалъ своимъ матросамъ спускать парусъ, но время отъ времени отрывался, чтобы взглянуть, какъ управляется его жена, какъ она торгуется съ рыбницами и какъ ведетъ счетъ, записываемый тотчасъ же Антоніо. «Какова? Можно сказать: царица!» И бднякъ радовался при мысли, что его Долоресъ всмъ обязана ему, ему одному.
На носу торчала миніатюрная фигурка ея сына, неподвижная, точно вырзанная изъ дерева для украшенія лодки; ребенокъ преобразился въ настоящаго «морского волка»: былъ грязный, босой, въ рубашк поверхъ штановъ, разввавшейся по втру такъ, что виднлся его животикъ, темно-красный, какъ у статуэтки изъ жженой глины. А противъ лодки стояла, любуясь имъ, толпа голодныхъ бродягъ побережья, оборванныхъ нищихъ, подобныхъ дикому племени, съ темнымъ оттнкомъ кожи, который придаетъ морской втеръ, съ изсохшими членами, доказывавшими, что соленый воздухъ недостаточенъ для питанія. «Какое счастье этому Ректору! У него лодка полна креветовъ, которые продаются по дв «песеты» за фунтъ! Тащите, тащите!» И несчастные развали рты и таращили глаза, какъ будто видя сверкающій дождь изъ «песетъ».