Чтение онлайн

Пока Ректоръ отвчалъ съ большимъ спокойствіемъ, сильно жаля брата за невозможность принять участіе въ первомъ плаваніи «Цвта Мая», Антоніо и Долоресъ, опустивъ головы, избгали смотрть другъ на друга, какъ будто имъ было стыдно.

Посл полудня начали сниматься съ якоря.

По крайней мр около сотни лодокъ, стоя въ два ряда противъ мола, наклоняли свои мачты, какъ отдающій честь эскадронъ улановъ, безпрерывно и граціозно качаясь на вод. Эти маленькія суда съ тяжелыми очертаніями древнихъ галеръ, напоминали о морскихъ силахъ Арагоніи, о тхъ флотиліяхъ изъ лодочекъ, съ которыми Рожеръ де Лоріа наводилъ ужасъ на Сицилію.

Рыбаки приходили кучками, съ мшками за спиною, съ ршительнымъ видомъ, какъ т вооруженные мужики, что собрались когда-то на Салонскомъ берегу, чтобы на такихъ же или худшихъ лодкахъ плыть завоевывать Майорку. Это массовое отплытіе на столь первобытныхъ судахъ заключало въ себ нчто легендарное, напоминавшее о мореходств среднихъ вковъ, о тхъ ладьяхъ, едва завидвъ треугольные паруса которыхъ на неб, смющемся, какъ небо Греціи, мавры въ Андалузіи приходили въ ужасъ.

Bee населеніе стекалось въ гавань. Женщины и дти бгали взадъ и впередъ по моламъ, отыскивая, среди хаоса мачтъ, снастей и опутанныхъ канатами лодокъ, то судно, на которомъ плыли ихъ родные. Это было ежегодное выступленіе въ морскую пустыню, на нескончаемыя опасности, ради добычи пропитанія изъ этихъ таинственныхъ глубинъ, которыя то благосклонно позволяютъ похищать свои богатства, то возстаютъ и наказываютъ смльчаковъ.

По наклоннымъ доскамъ, перекинутымъ съ мола на лодки, проходилъ босыми ногами, въ желтыхъ штанахъ, съ загорлыми лицами, весь несчастный людъ, который родится и умираетъ на берегу этого моря, не зная ничего, кром его синей безпредльности; народъ, озврвшій отъ безпрерывныхъ опасностей, обреченный на насильственную смерть для того, чтобы на суш другія существа, сидя передъ узорчатой скатертью, могли любоваться розовыми креветами, точно бездлками изъ коралла, и вздрагивать отъ жадности при вид вкуснаго мерлана, плавающаго въ аппетитномъ соус. Голодъ шелъ навстрчу опасности, чтобы угодить изобилію.

Уже спускались сумерки. Послдніе москиты лта, раздутые и огромные, жужжали въ воздух, насыщенномъ теплымъ свтомъ, и сверкали, какъ золотыя блестки. Mope ровное, спокойное, какъ бы сливалось съ небомъ на горизонт; и тамъ, на неясной линіи, ихъ раздлявшей, смутно маячила вершина Монго, подобная пловучему острову.

Сборы все шли. Суда не переставали поглощать людей, и еще людей.

Женщины съ одушевленіемъ говорили о погод, о ловл рыбы, на обиліе которой надялись, о наступающей рабочей пор, которая должна была доставить имъ много хлба. Юнги вразсыпную скакали по молу босикомъ, воняя дегтемъ, посланные съ послдними приказаніями хозяевъ: погрузить сухари, захватить боченокъ съ виномъ…

Вотъ уже близилась ночь; вс экипажи были на лодкахъ: боле тысячи человкъ. Для отплытія изъ гавани не доставало только одного: чтобы чиновники кончили регистрацію бумагъ, и толпа, собравшаяся на молахъ, выходила изъ терпнія, какъ при отсрочк ожидаемаго зрлища.

При отплытіи барокъ соблюдался обычай, незабываемый никогда. Съ незапамятныхъ временъ все населеніе собиралось, чтобы весело издваться надъ тми, кто плылъ рыбачить на «быкахъ». Нестерпимыми насмшками, язвительными колкостями обмнивались между собою молъ и суда, когда послднія переплывали проливъ: все это – такъ себ, безъ злого умысла, единственно въ силу обычая и потому, что забавно сказать что-нибудь этимъ простякамъ, плывшимъ за рыбой совершенно спокойно, а женътоставивши однихъ.

Этотъ обычай такъ вкоренился, что сами рыбаки готовили заране и брали на лодку корзины съ камнями, чтобы отвчать на дерзкое прощаніе булыжными залпами. Это была грубая комедія, обычная на средиземномъ побережь, гд постоянно, съ полною безмятежностью, вс шутники прохаживаются насчетъ покладистыхъ мужей и неврныхъ женъ.

Была уже ночь. Рядъ фонарей, шедшій вдоль моловъ, загорался, образуя гирлянду огней. Переливчатыя струйки свта трепетали на спокойныхъ водахъ гавани, а судовые фонари блистали на верхушкахъ мачтъ, какъ зеленыя и красныя звзды. Небо и море принимали общую пепельную окраску, на фон которой предметы казались черными пятнами.

– Вонъ они! Вонъ они!

У взморья распускались паруса, сквозь которые, какъ сквозь развернутые куски крепа или нжныя крылья большихъ ночныхъ бабочекъ, видны были огни порта.

Вс береговые оборванцы собрались на оконечностяхъ моловъ, чтобы привтствовать отъзжавшихъ. «Іисусе! какое будетъ веселье! но нужно стать подъ защиту, чтобы не получить удара камнемъ».

Первая пара «быковъ» вышла медленно, подъ слабымъ втромъ; об лодки покачивали носами, какъ лнивые быки прежде, чмъ побжать! Несмотря на мракъ, вс узнавали, чья пара и кто на ней.

– Прощайте! – кричали жены матросовъ. – Счастливаго пути.

Но голытьба уже подняла громкій и ругательный вопль.

– Слушайте! Что за злые языки! – Но сами оскорбляемыя женщины, стоявшія позади забавлявшихся повсъ, надрывались отъ смха, когда вылетало удачное словцо. Это былъ карнавалъ, со всей своей вольной откровенностью, мшающей правду съ ложью.

«Бараны! Хуже барановъ! Идутъ рыбачить, ничуть не безпокоясь, а жены-то – одн! Священникъ составитъ имъ компанію. Бэ! Бэ – э! My – у!»

Они подражали реву быковъ среди шумнаго хохота толпы, которая, по странной нелпости этого обычая, находила удовольствіе провожать оскорбленіями тхъ, кто плылъ на трудъ, а можетъ быть, и на смерть, ради пропитанія своей семьи. Но провожаемые, поддерживая шутку, протягивали руки къ корзинамъ; и камни свистли, какъ пули, ударяясь въ уступы, за которые прятались повсы.

Поднялся содомъ; толпа безъ стсненія шумла за парапетами обоихъ моловъ и выкрикивала насмшки каждый разъ, какъ пара лодокъ проплывала по узкому проходу. А если смолкали голоса, уже охрипши, уставши ревть, то вызовъ шелъ отъ самихъ лодокъ. Рыбакамъ не нравилось, когда ихъ пара уплывала среди молчанія; голосъ матроса съ одной изъ лодокъ дружелюбно спрашивалъ:

– Ну, чтоже вы ничего не говорите намъ?.

Ахъ, да! тогда принимались говорить; и все чаще и громче раздавалось восклицаніе «бараны», примшиваясь къ вою рожковъ, въ которые трубили юнги, давая таинственные сигналы, помогающіе лодкамъ узнавать свои пары, чтобы плавать вмст въ темнот, не смшиваясь съ другими, идущими по тому же пути.

Долоресъ стояла на одномъ изъ моловъ, не боясь камней, посреди кучки ругателей. Ея пріятельницы держались подальше, чтобы избжать ударовъ, и она осталась одна. Или врне, нтъ: она была не одна; къ ней тихо и съ притворною разсянностью подходилъ мужчина и придвинулся сзади почти вплотную.

To былъ Антоніо. Пышная красотка почувствовала на своей ше дыханіе молодого человка, и завитки волосъ на ея затылк задрожали отъ его горячихъ вздоховъ. Она обернулась, ища въ темнот его глазъ, которые сверкали жаднымъ пламенемъ, и улыбнулась, счастливая его нмымъ обожаніемъ. Она ощутила скользившую вдоль ея стана тревожную и ловкую руку, ту самую завязанную руку, которую нсколько часовъ назадъ, по его словамъ, нельзя было двинуть безъ ужасной боли. Взгляды обоихъ выражали одну и ту же мысль: наконецъ-то, у нихъ будетъ свободная ночь! Уже не мимолетное свиданіе, полное тревоги и опасности, а возможность пробыть однимъ, совершенно однимъ цлую ночь, да и слдующую, и еще другія… пока не вернется Ректоръ съ ребенкомъ. Антоніо займетъ постель брата, точно хозяинъ дома. Ожиданіе этого преступнаго наслажденія, этого прелюбодянія, осложненнаго обманомъ брата, кидало ихъ въ жуткос-ладострастную дрожь, заставляло ихъ прижиматься другъ къ другу, проникаться чисто-физическимъ трепетомъ, будто гнусность страсти усиливала остроту наслажденія.