Чтение онлайн

Она пила прямо из толстого горлышка. Сначала было приятно, потому что шампанское холодило, потом стало слишком сладко, затем горько. Остатки Лялька допивала, морщась и едва сдерживая рвотные спазмы. Когда бутылка опустела, девушка чувствовала себя уже абсолютно пьяной. Наверно, сказалось то, что она почти весь день ничего не ела и получила сильный стресс от сообщения Галины Андреевны. Она нетвердой рукой поставила пустую бутылку мимо стола. Бутылка упала, но не разбилась. Лялька хихикнула и поддела ее носком не снятого уличного шлепанца. Шлепанец полетел в одну сторону, бутылка в другую. Она ударилась об угол мойки и все-таки рассыпалась на куски. Один маленький, но острый осколок впился Ляльке в ногу. Она ойкнула, выдернула его, порезав при этом два пальца правой руки. Пальцы она сунула в рот, а про ногу тут же забыла. Кровь, пульсирующими каплями потекла по щиколотке, скатываясь на пол. Девушка этого не видела, она, пошатываясь, брела в комнату. Постояв на пороге, она попыталась сфокусировать зрение на своем диванчике. Когда направление движения к нему было определено, Лялька опять хихикнула и хотела шагнуть в комнату, но поскользнулась на каплях собственной крови и упала на пол. Опять рассмеявшись, она чуть приподнялась и наконец увидела сочащуюся кровь. Про разбитую бутылку девушка уже не помнила, поэтому здорово удивилась тому, что увидела. Она попыталась рукой унять кровь, но та униматься не хотела. Лялька буркнула: «Ну и не надо», и, хватаясь за косяк двери и оставляя на нем кровавые следы, с трудом поднялась, бегом пробежала к дивану и упала на него, больно ударившись пораненной ногой о деревянный подлокотник. Сразу заснуть ей не удалось. Она долго еще плавала сознанием в каких-то молочных волнах и меняющих свои очертания цветных пятнах. Может быть, это и есть смерть? Она подумала об этом почти трезво и провалилась в тяжкий сон, который был похож на болезнь. Несколько раз сквозь мучительные видения она слышала трели телефонного звонка, отрывала тяжелую голову от подушки и опять роняла ее обратно, не в силах сделать ни одного движения в сторону телефона.

Проснулась она рано, часов в семь, с разламывающейся головой и металлическим привкусом во рту. Больше заснуть не удалось, и Лялька, морщась, поднялась с дивана. Увидев кровавые следы на полу и дверях, она очень удивилась. Бурые пятна засохшей крови на светлом покрывале дивана и на собственных ногах испугали. Что здесь произошло? Почему она не помнит? Девушка полетела в кухню. Осколки бутылки шампанского и липкие пятна на полу напомнили ей обо всем. Как же она могла забыть?! С ней же случилась ужасная история! Ее жених оказался сексуальным маньяком или чем-то в этом роде… Неужели такое возможно? Она не хочет этому верить! Он такой… он такой замечательный… такой… любимый…

Она попыталась вспомнить, не наблюдалось ли за ним каких-нибудь странностей, которым она раньше не придавала значения и которые теперь, на трезвую голову, вполне может оценить с точки зрения новых знаний о нем. Нет… Ничего странного она не помнит… Разве что… Не так давно они поссорились. Давид вдруг стал говорить, что она должна перестать разгуливать по городу в голом виде, поскольку скоро станет замужней дамой.

– Ну… я же еще не замужем, а на улице жарко, – пыталась отшутиться Лялька. – И потом… сейчас так модно.

– Мало ли что модно! – почему-то рассердился Давид. – Мне это совершенно не нравится!

– Разве тебе не нравится моя фигура? – все еще улыбаясь, спросила его девушка. – Видел, как вон тот мужичок на меня посмотрел?!

– Вот это-то как раз мне и не нравится! – взревел Давид. – Я же вижу, как все встречные мужики похотливо щурятся!

– Уж не хочешь ли ты надеть на меня паранджу? – начала сердиться и Лялька.

– При чем тут паранджа? Я веду речь о нормах приличия…

– То есть ты считаешь, что я нарушаю какие-то там дурацкие нормы? – перебила его уже взбешенная Лялька. – А кто их установил? А судьи кто? Вон те тетки в носочках и вязаных кофтах? – и она кивнула на двух женщин в длинных, до щиколоток, бесформенных платьях в мелкий цветочек, с надетыми поверх них грубой вязки кофтами. – А я не хочу подчиняться их нормам! Понятно тебе?

– Может, ты и мне не захочешь подчиняться?

– А с чего ты взял, что я буду тебе подчиняться?

– Но… ты же согласилась стать моей женой!

– Да если бы я знала, что ты разведешь такой домострой, то никогда не согласилась бы!

– Значит, не согласилась бы?

– Конечно, не согласилась бы!

– Ты можешь еще забрать свое слово назад!

– И заберу!

– Ну и забирай!

– Ну и забираю!

Лялька опомнилась только тогда, когда разъяренный Давид впрыгнул в остановившийся возле них автобус и уехал куда-то в сторону, противоположную Караванной улице. Он не звонил ей три дня. Лялька совсем расстроилась. Она решила, что подождет еще один день, а больше ждать ни за что не будет, потому что все его слова – вранье, потому что он ее не любит, раз так долго не звонит и придирается к ее одежде. Ближе к вечеру этого последнего назначенного себе дня она даже съездила с Павликом Тарасовым, явившимся ремонтировать компьютер, на пляж, а потом и на дискотеку в «Дюну». Она видела, что Тарасов очень хорош собой, не хуже своего папочки, чувствовала, что очень понравилась ему, но весь вечер мечтала только о том, как она придет домой, а ей позвонит Давид. Когда мать сказала, что Давид звонил, радости ее не было предела. Она тут же схватила аппарат, спряталась с ним в ванной, позвонила Давиду сама и с ходу заявила, что готова ради него надеть паранджу и даже шубу с валенками в тридцатиградусную жару. Давид в ответ просил прощения, говорил, что его гнусное поведение продиктовано жуткой любовью к ней, что он ревнует Ляльку ко всему Петербургу сразу, но все-таки будет теперь изо всех сил стараться держать себя в руках. Они говорили и говорили, просили друг у друга прощения и захлебывались в любовных признаниях. Нет… Даже и тогда ничего странного в его поведении не было… Она была уверена, что он любит ее…

Лялька вспомнила, как они познакомились. Мамин начальник, приятный мужчина со шкиперской бородкой, прошлым летом решил отпраздновать свой день рождения на природе, а именно: на своей даче в Вырице. Лялька ехать отказывалась, но мать настояла. Она говорила, что один день дочь должна ей пожертвовать, потому что они с сотрудниками договорились взять с собой детей.

– Я не ребенок, мне не десять лет, – сказала тогда Лялька.

– Дело не в возрасте, – ответила Нина. – Мы просто решили отдохнуть по-семейному. Все-таки работаем вместе уже много лет, и всем хотелось бы посмотреть, как вы все выросли с тех пор, когда на «Петростали» устраивали для вас новогодние елки.

На вокзал Лялька так и пришла с надутыми губами. Она даже не накрасилась, потому что чего для этих пенсионеров краситься! Когда к их группе подошла крупная женщина с властным лицом и черноволосым молодым человеком, все мгновенно переменилось. Лялька тут же, за материной спиной, намазала губы гигиенической помадой, чтобы хотя бы блестели. Ей показалось, что молодой человек по имени Давид тоже сразу обратил на нее внимание. Во всяком случае, уже в электричке она нет-нет да и ловила на себе его заинтересованный и ласковый взгляд. На даче им почти не пришлось поговорить друг с другом, потому что мамины сотрудники оказались веселыми и дружными. Все вместе они ходили в лес за дровами и хворостом, все вместе, смеясь и толкаясь, как малолетки, пытались затопить печку. Потом вместе готовили из привезенных продуктов еду, жарили шашлыки, ели их, пили вино, танцевали и играли в волейбол и даже пели про ямщика и всякие другие застольные песни. Лялька пела вместе со всеми и понимала, что так здорово она давно не отдыхала. Может, конечно, все дело было в черноволосом Давиде, который уже откровенно не сводил с нее глаз. Она два раза танцевала с ним в обнимку, путаясь ногами в уже здорово выросшей траве. Они и во время танца не сказали друг другу ни слова, но у Ляльки так сладко замирало сердце, а у Давида так подрагивали руки, что было ясно: между ними установилась невидимая, но уже очень прочная связь. Когда они возвращались домой в набитой дачниками электричке, Лялька постаралась быть притиснутой именно к Давиду. Она вдыхала его запах и была безмерно счастлива. Она не сомневалась, что они увидятся еще, и совсем не удивилась, когда при одном особо чувствительном толчке электрички Давид приник губами к ее уху и прошептал:

– Завтра в 18.00 на станции «Гостиный Двор»… Сможешь прийти?

– Конечно, – шепнула в ответ Лялька, а он невесомо поцеловал ее куда-то около уха.

На станции метро «Гостиный Двор» питерцы любили встречаться. Сошедшая с эскалатора Лялька сразу увидела Давида, стоящего на переходе с Невской линии универмага на Садовую под щитом с движущейся рекламой. Она подбежала к нему, и они обнялись так, будто ждали этой встречи сто лет. Этим же вечером он повез ее на свою квартиру на Караванной, и Лялька отдалась ему, не задумываясь и веря в то, что эта любовь будет у них с Давидом длиться всю жизнь. И она длилась целый год и собиралась длиться дальше, если бы… если бы ей не открыли, что он маньяк… А что, если его лечить? Найти каких-нибудь серьезных докторов? Может быть, даже и за границей? Отец Давида – какой-то большой начальник на «Петростали», денег наверняка не мерено… А что? Она бы ухаживала за ним… Или за такими не ухаживают? У него же не грипп… У него ведь даже повышенной температуры нет… А у нее так болит голова… В сумке, кажется, был анальгин. Лялька вытрясла содержимое сумки на липкий кухонный стол. Вместе с косметикой, расческой и анальгином вывалилась чужая связка ключей. Девушка с минуту непонимающе смотрела на нее, а потом все вспомнила. Ей предложили посмотреть на любовные утехи Давидика с другой. Она не извращенка! Она не пойдет! И зачем только взяла ключи? Она сейчас полежит в ванне, в горячей воде, затем смоет кровь и шампанское с пола и дверей, а потом… Потом и решит, что будет делать потом…

Лялька приняла таблетку анальгина и поплелась в ванную.

Горячая вода и таблетка сделали свое дело: девушка пришла в себя, ей даже захотелось есть. Когда она открыла холодильник, ей на глаза опять попался торт, и снова навернулись горючие слезы. Они вдвоем с Давидом специально выбирали самый большой и красивый, а теперь что… не есть же его… Лялька решительно вытащила коробку из холодильника, обрезала красную нарядную веревочку, сняла крышку и понесла торт в мусоропровод. Вместе с коробкой он не проходил в зев трубы. Девушка всхлипнула и руками стала отрывать от торта со взбитыми сливками скользкие куски и бросать их в мусоропровод. Одни куски проваливались, другие – прилипали к стенкам. Бело-розовые ошметки заляпали Ляльке лицо, волосы и халатик. За этим нестандартным развлечением девушку застала Лидия Тимофеевна, пенсионерка и общественница с большим стажем.

– Эт-то что еще такое? – заголосила она. – Люди тут убирают, а она тут гадит! Если у тебя торт стух, так и неси его на помойку! Куда только мать твоя смотрит, не понимаю! Я всегда говорила, что если девушка ходит по улице в голом виде, то, значит, от нее ничего хорошего не жди!

Лялька, оторвав глаза от торта, так затравленно посмотрела на бравую пенсионерку, что та несколько притихла и совсем уже другим тоном сказала:

– И нечего торты покупать, если их не есть… Люди тут в блокаду знаешь что ели?..

Лялька не стала слушать про блокаду. С остатками торта она пошла в свою квартиру. Шлепнув коробку на кухонный стол, она опять пошла в ванную, смывать с себя взбитые сливки и крем.

После большой чашки кофе и парочки бутербродов с сыром девушка несколько воспряла духом и решила все-таки поехать на квартиру к Давиду. Что-то у Галины Андреевны концы с концами не сходятся. Если Давид ненормальный, то зачем она посылает к нему ее, Ляльку, в тот самый момент, когда у него находится другая девушка? Ее неожиданное появление может ведь подтолкнуть его к тем самым неадекватным действиям, о которых она же Ляльке и говорила. Или его неадекватные действия не такие уж и неадекватные, или она все врет и рассчитывает на ее порядочность, которая не позволит ей поехать смотреть на любовные утехи своего жениха. А она возьмет и наплюет на порядочность! Какая уж тут порядочность, когда жизнь дала такую трещину! Если поторопиться, то она как раз поспеет к назначенному времени. Она уже совершенно забыла о том, что собиралась прибраться в квартире. Полы и дверной косяк так и остались заляпанными кровью, а кухня – еще и залитой шампанским. До уборки ли, когда жизнь летит под откос?