Чтение онлайн

Какая-то девушка, поклонница Эренбурга, в совершенном возмущении уже не кричит, а визжит Маяковскому:

– Это не доказательство, а демагогия.

Маяковский:

– Ну и что же? Все мое сегодняшнее выступление – блестящая демагогия. И вообще, милая девушка, любите Эренбурга, если он вам нравится.

Хохот всего зала покрывает эти слова Маяковского. Но Маяковский продолжает:

– А это не демагогия – ловить меня на словах и спрашивать, что я прочел и что я не прочел Эренбурга? Если меня будут крыть, то я

найду нужные цитаты. В этом можете быть уверены. Наивная галиматья стиля Эренбурга не нуждается в доказательствах. Чего стоят одни его дешевенькие аллитерации «розовые розы»! И вообще, товарищи, прекрасен «Курбов» при тихой погоде. А при нашей качке на таких романах дальше черной биржи не уедешь.

Реплика:

– Да бросьте вы дурака валять!

Маяковский:

– Сейчас брошу.

Я сидел на третьей или четвертой скамейке. Мне хорошо был виден Маяковский, уже возбужденный, раскрасневшийся. Он не гнушался самыми простыми средствами в полемике со своими противниками. И его бандерильи, всаженные в туши возмущенных нэпманов, вызывали у молодежи самое искреннее веселье. Его шутки бывали грубоваты. Но находчивость полемиста и мгновенная готовность парировать любую реплику заставляли прощать ему отдельные остроты и любоваться ответным ударом.

– Обратимся к поэзии, – сказал Маяковский. – Гроссман-Рощин вещает, что «в начале бе слово»; это первая точка зрения, которую сегодня пропагандируют. Эти господа за магию слов. Есть другие, – проповедующие учредилку слов, парламентаризм, адвокатство, разделение слова и дела. А мы за то, чтобы слово стало делом.

В сегодняшней поэзии сохранился арсенал Блока, но никакого действия не имеет. В ответственный час смерти Ильича, как констатировал Брик, театры должны были закрыться. Нечего было сказать. Стыдно было говорить. Лучше было закрыться. Что напечатано на днях в «Известиях»? Стихотворение Татьяны Майской «Дрожали заводские лиры». Это позор.

Реплика:

– А Брюсов?

– Лежит на нем камень тяжелый, – ответил Маяковский слегка нараспев. Зал грохнул смехом. – Что сказать о нынешних, кроме «Лефов»? Третьяков – это «по молодежке протягивай ножки». А у большинства поэтов, даже молодых, седые волосы вчерашнего дня попадают в их поэтический суп. Противно вытаскивать. Есть нельзя. Когда я читаю стихи Жарова, то то и дело вытаскиваю эти волосы.

При этом Маяковский делает движение, точно изо рта вытягивает чьи-то длинные волосы. Все опять хохочут.

– Вот еще имажинисты под ногами крутятся. Шершеневич, Мариенгоф, Кусиков. Это же ветхость, усталость современной поэзии. Это же гниль.

Реплика:

– А Есенин?

Маяковский:

– Есенин не с ними. Есенин крупный хороший поэт. О Есенине сегодня не буду говорить. О нем нужно говорить долго и не для насмешки.

Работа «Лефа». В чем она заключается? Асеев, я – пишем о тресте «Моссукно». Можете смеяться. Поэзия должна сопровождать производство. Работа поэта не должна идти мимо лозунгов партии. Слава тому поэту, кто сумеет в ударных стихах заключить лозунг сегодняшнего дня, лозунг современья. Например, идет борьба за новый быт, против упадничества, против распущенности и всякой нэповской гадости. Как сказать об этом? Мы даем лозунг: «Запомни заповедь одну: с собою в клуб бери жену, не подражай буржую – свою, а не чужую».

В это время откуда-то сверху раздается голос:

– Товарищ Маяковский! Почему вы забыли о Блоке?

Маяковский:

– Пропустили, товарищ. Вы, как жирафа: ноги промочит в понедельник, а чихать начинает в пятницу, пока простуда до горла дойдет. Не простужайтесь, пожалуйста, товарищ.

Сидящая со мной рядом молодая девушка закатывается смехом прямо до слез. Мешает мне писать.

Теперь перейдем к театру. Настоящий театр – это театр «Лефа» – Пролеткульта. Правый театр – это только Художественный театр. Остальные театры промежуточные. Мейерхольд – это лефист. Огромный работник. Теоретические разногласия не дают возможности ему целиком встать на почву «Лефа». Его «Лес» сперминози-рует старую, затасканную литературу. С энтузиазмом такие вещи я буду отвергать. Долой соглашательство с Мариинкой и Александринкой! Если Мейерхольд хочет, ему всегда открыт возврат на баррикады «Лефа».

В МХАТе я смотрел белые сосиски «Лизистраты». Что это за белые колонны на сцене? Это сосиски. Это агония реализма. В этой постановке применены все принципы технических достижений современного театра, но они звучат контрреволюционно.

Нам нужно массовое действие физкультурников, сливающихся в едином театрально-площадном действии. Физкультура – исправление миллионов. А в «Лизистрате» декоративный конструктивизм, то есть самый отвратительный его вид. В нашей жизни во всех ее звеньях существует тенденция к движению, стремление к движению. Проявленное движение. А стоячее движение – это дискредитирование движения. И потом какой чудовищный перевод из «Марго»!

Мы двигаем свой театр, театр культуры и движения.

Говорю о живописи. М…Ахровым цветком развернулся этот фронт. Сосновский раструбливает «реализм». Посмотрим, что это за «реализм». Слезы должны катиться жидко. Хотел ему возражать, да писать не буду: жалко бумагу на такую ничтожную полемику. Ах-ровцы предъявили все права на гегемонию в живописи. Но нам не нужна фотоперекраска на новый лад. Вот вам картина: офицер с сестрой милосердия на коленях. Подпись: «Страничка из прошлого». Плюнуть хочется на такую «страничку». Довольно размазывать беспросветное передвижничество! Например, нарисуют паровозы и подписывают: «Транспорт налаживается». Я предлагаю другую подпись: «Интеллигенты убегают из Советской России». Тоже подходит.

Реплика:

– Почему вы говорите о подписях к картинам?

Маяковский:

– А потому, что нельзя разводить литературу вокруг живописи. Нельзя вокруг каких-то более или менее нравящихся вещичек разводить целую идеологию. Видел я недавно на выставке одну картину. Подписи нет. «Смеющийся красноармеец». Ходовая картина; купят для кабинетов трестовиков. Раньше такие картины покупали для кабинетов зубных врачей.

Что, например, значат слова под картинами Козьмина «Был дождичек» или «На Полтавке»? Вздор мелет Сосновский, будто все это реализм. Это набор слов под фотографиями. Это перетряхивание всех младенцев и избиение всех стариков.

Кино в наших условиях должно заменить станковый портрет. Со-сновский пишет, что не бывает фиолетовой речки. А спросите его, как написать женщину, которая свои года скрывает. Тут без фиолетовой краски не обойдешься. Знаем мы эти грошовые истины Соснов-ского!

Реплика:

– А сколько стоят ваши истины, товарищ Маяковский?

Маяковский:

– А сколько вы заплатили за дамские окорока, которые повесили в своей столовой? Когда ответите на мой вопрос, тогда я вам скажу, сколько стоят мои истины.

Подавший реплику уже немолодой мужчина в пенсне съежился, потому что аудитория повернулась в его сторону и наградила ответ Маяковского молодым весельем.

Что сделал «Леф»? «Леф» выбросил большое рабочее слово «маляр». По крайней мере, научитесь уважать это слово. Оно пользу приносит. А потом будем говорить о живописи. Художественная работа есть общественно полезный труд.

Объявляется перерыв. Маяковский, провожаемый бурными аплодисментами, еще долго собирает на столе поток записок, которые текут к нему. Со всех сторон тянутся руки, каждый хочет передать записку прямо в руки Маяковскому. Тот, улыбаясь, подходит к каждому.